Чтение онлайн

— Гриша… — жалобно скулит и стонет.

— Не бойся меня, Наташа. Я не трону. Просто…

Поднимаю-опускаю руки, словно успокаиваю сам себя. Наташа медленно забирается в салон, там обнимает себя за живот и, похныкивая, отворачивается, бережно укладываясь на бок. Закрываю дверь. Уперев ладони в вытянутые струной колени, наклоняюсь мордой вниз. Плюю на землю и провозглашаю молчаливо, про себя:

«Я чуть не убил мужика! Видимо, проблемы с долбаным контролем силы? Неприкрытая агрессия? Бурлящая злость? Ненависть и бешеная ярость? Надо бы покрепче в руках держать себя».

По-моему, это обыкновенная ревность, брат! Ты приревновал Шевцову к этому недоразвитому чмырю! Не может быть! Я не такой, да и повода-то нет особо, да и она не та натура, за которую я мог бы впрячься, вложив гнев в неконтролируемый удар! Есть, браток, все там есть? Наташка ведь выбрала Вадима, простого, обыкновенного парня от баранки, для банального бабьего похода по, вероятно, детским магазинам, даже мать с собой взяла. А ты, дебил, разруливал чужие горести-напасти, пока Шевцова выбирала пижамки для себя. Так что, да! Ты ревнуешь, «Гриша»! Боишься, что пролетишь, как веник над Парижем.

Она, стерва, грубо и уже в который раз нарушает наш контракт! Как долго это будет продолжаться, а? А? А, Наталья Юрьевна Шевцова?

На протяжении всего пути Черепаха ни звука не произнесла. Лишь пару раз наблюдал по зеркалам, что ее, по-моему, сильно мутило — то ли действительно укачивало, то ли от неисчезающего страха сбой давал весь женский вестибулярный аппарат.

«Тебя тошнит, Наташа?» — через каждую остановку на светофоре вынужденно задавал вопрос.

«Нет-нет, со мной все хорошо, Григорий» — Наталья отрицательно мотала головой и тут же, давясь нутром, зажимала рот рукой.

Твою мать! Боится Черепаха! И боится исключительно меня! Это я ее пугаю…

— Проходи и иди туда, — затаскиваю внутрь своего жилища немного упирающееся вынужденную пленницу. — Наташа, иди туда! — подталкиваю в спину. — Ну, вперед! Пошла!

Обняв себя руками, она раскачивается, словно в опьянении, и постоянно с опаской озирается в пустом, нежилом, доме по сторонам.

— Что это за место? Где мы? Куда ты меня привез, Велихов?

— Это дом, Шевцова. Мое жилье!

— Ты здесь живешь? — распахивает в изумлении глаза и задирает голову, внимательно рассматривает потолок и медленно вращается вокруг себя.

— А что не так? Не нравится! На что-то большее рассчитывала? — плотоядно ухмыляюсь. — Здесь все есть. Огромная площадь, современная кухня с утварью и модной техникой, есть даже кровать, вот, пожалуйста, новый диван, — рукой показываю на то, что два дня назад сюда доставили.

После неожиданного визита Морозова и его издевок я стал все-таки задумываться над удобствами и просматривать сайты с мебелью. Вот подобрал, например, гигантский диван.

— Сгинь с глаз моих, Наташа! — отворачиваюсь и не глядя на еле-еле переставляющую ноги Черепаху, прошу ее об одолжении. — Пожалуйста, дай мне полчаса спокойствия и возможность прийти в себя.

— Гриша…

— Сгинь! — рычу и забиваюсь блядским рылом в угол. — Я боюсь, что… Господи, Шевцова, пожалуйста, уйди! Иди на второй этаж! Закройся в комнате и не высовывайся, пока я не успокоюсь и с улыбкой сам за тобой туда не приду.

— Я… Ты же сказал, что я могу не бояться тебя. Ты заверил и пообещал. Ты мне соврал? Ты наказал меня? Гришенька…

Знаю, что сейчас Шевцова пятится, отходит дальше от меня! Чувствую, что жопой двигается и по периметру виляет! Уверен, что она уже ревет бедняжка и не знает, что ей делать и куда теперь бежать!

— Не обижу, Ната, — мямлю, шамкаю губами, варнякаю нечленораздельно. — Никогда тебя не обижу. Не трону, Черепашка, не волнуйся. Сейчас хочу подумать. Мне нужно время. Ты ведь нарушила контракт!

— Нет-нет, — всхлипывает и начинает не своим голосом орать. — Не забирай его! Гриша, пожалуйста, — мне слышится, как она шлепается на колени, перебирает ладонями по полу и еще сильнее голосит. — Я ничего дурного не хотела. Гриша, Гриша… Ай! М-м-м! Ай-ай-ай! Господи! Мамочка! БОЛЬНО! Мне очень больно! Мокро… У меня живот горит! ГРИША! ГРИША! ВЕЛИХОВ!

Не могу! Просто не могу в это поверить!

У нее же кровь бежит…

— А как вольная жизнь, задира? Вижу, что на пенсии абсолютно не скучаешь? Разминаешься и преподносишь уроки адской жизни малышам? Кстати, обворожительно, тварь такая, выглядишь. Словно восьмой десяток тебе нипочем! Годы не меняют характер и физически не берут, да? Довольно трудно кулаки в карманах сдерживать, с каждым разом все тяжелее и тяжелее, товарищ полковник, Юрий Николаевич? Ты уже в маразм вошел? Спесь сединами не сбить, как я понимаю?

Дай же мне слово сказать, Клэр Премудрая! От твоих издевок у меня ведь реально подгорает, а я и так не самый терпеливый пожарный браток.

— Судьба на тебе зубы ломает, Юрка? Представляю, как сильно ты Господа достал. А что наш, кстати, смирненький начальничек, как наш самодурный царь и огненный бог? Не замахался за тебя постоянно впрягаться? У полкана просто карма, видимо, такая — Шевцов и его нескончаемый психоз! — копошась возле медицинского шкафа, фельдшер обыденным, по-моему, слишком уж скучающим тоном задает вопросы, на которые я не успеваю отвечать — там все по делу, а врачиха в каждых выводах и запятых безотносительно права. — Кто этот пострадавший мальчик? Жалко на паренька смотреть. Ты хоть бы сдерживался, что ли. Просто так, для разнообразия, иногда! Он у тебя портмоне из форменных брюк увел, задира?

— Клэр, я полагал, что с возрастом ты стала еще молчаливее и спокойнее, но, видимо, ошибся. Ты задаешь сто один ненужный вопрос, а я, зайка моя, не для этого сюда его привез. Что с тобой, штопальщица души моей израненной и кожи обгорелой?

— У него легкое-нелегкое сотрясение, Шевцов, — прихрамывая, подходит к рукомойнику, быстро открывает воду и погружает руки в раковину, там ополаскивает их по локоть, раскачиваясь телом и выставляя мне на обозрение свой седлообразный зад. — Скажи еще спасибо, зараза ты такая, что добавочным походом — всего лишь неглубокое и довольно-таки мелкое рассечение брови, а то бы поездка в правоохранительные органы все-таки старому бузотеру отсвечивала ярко. Я бы настоятельно рекомендовала парню накатать на тебя заяву в полицию, сочно приукрасив обстоятельства дела. Таких, как ты психообрАзов, даже семейная жизнь от несанкционированного рукоприкладства не бережет. Юрка-Юрка, ты такой…

— Это не я, Клэр, — тяжело вздыхаю, рассиживаясь на больничной кушетке, упираюсь ладонями в целлофановый покров на белой простыне, и как малое дитя, ногами мотыляю. — Не я, не я, не я… Не моя работа, Непреклонная Кларисса! Имя-то какое! Родители тебя любили! Редкое и запоминающееся! Клэ-э-э-эр, звезда моя!

— Я терплю это все, твои шуточки, подколы и ужимки, со дня нашего знакомства и то лишь из-за своего большого сердца, незлобивости и незлопамятности, — она как будто начинает заводиться, нервничать, дергаться и психовать. С чего бы? Это очень странно! Я всегда ее так называю. В конце концов, разве в том моя вина, что имя у нее такое? Пусть своим родителям выскажет огромное спасибо! Мымра лекарственная и, кстати, все еще дева холостая!