Чтение онлайн

– Ты облил меня своей мутной жидкостью из сельди, и более того:

– Пряного посола, - на что Сори среагировал:

– Вы будете еще сдобреннее с лаврушкой, душистым перцем и гвоздикой:

– Взятые вместе.

– Вы обиделись?
– спросил в свою очередь Пеле.
– Напрасно, ибо это, знаете ли, вкусно, ибо:

– Вы всё же ж равно ни с кем не целуетесь.

– Хорошо!
– рявкнула леди, - давайте теперь целоваться при входе и выходе с Заседания, а на двери нарисуй, - тронула она за рукав Войнича:

– Итальянская мафия.

– Какую подпись поставить?
– спросил художник, всегда носивший при себе чемоданчик, как Дольф Лундгрен - телохранитель американского президента - только не с электронными, а настоящими американскими деньгами, которые на случай потери - ибо он не был прикован к его руке также постоянно, как чемодан Дольфа - были перевязаны красочной лентой с его логотипом:

– Заслуженная Нобелевская Премия.

– Марио Корти.

– Что, кто?

– Прошу прощенья, ошиблась, напиши просто:

– Альберто Моравия.

– Почему именно Альберто Моравия?

– Люди должны на всякий случай понимать, что мы имеем очень маленькое отношение к местной мафии, и большое к мировой литературе.

Поперлись в Грибоедова, но там их не встретил дежурный Фока с дежурным разговором о грибочках кокот, судачках переложенных свежей черной и для цвета:

– Красной икрой, - а также никогда не надоедающей почти забесплатно:

– Котлетой по-Киевски, - недавно переименованной в старинную Де Воляй. Как человек честный он питался только разговорами об этих Зубриках - Раз! И хотя бы Фляками Господарскими:

– Два-с.
– И для этого своего обеда ждал Амвросия, который и появился в свой назначенный для Грибоедова час, - но!

Но при виде их он прибежал откуда-то запыхавшись и пробарабанил:

– Я дергался, я нервничал, на хитрости пошел:

Вот лягу спать и поднимаю храп, ну

Коньяк открытый ставлю и закусочку на стол, -

Вот сядет он, тут я его и хапну.

Некоторые схватились было за сердце, но Плинтус по непонятому другими сигналу СНС, прорычал:

– На Вход.

И они побежали через узорную черную ограду к ступенькам, где швейцар сразу взял под козырек и отрапортовал:

– Побледнев, срываюсь с места, как напудренный я, -

До сир пор моя невеста целомудренная.

Про погоду мы с невестой ночью диспуты ведем,

Ну, а что другое если, - мы стесняемся при ём.

Обидно мне, досадно мне, ну, ладно.

Никто не решился идти на штурм Грибоедова, пошли дальше. Точнее, пошли - было - дальше, но на крыльцо выскочил Чингачгук, ибо как его настоящее имя все забыли, хотя некоторые знали, что парень работал - но видимо только по совместительству:

– Телеграфисткой - Почтальоншей, - в театре Варьете, - и:

– Хотел упереть два сома общим весом кило на сорок, но - как из небытия за его спиной появился Михаил Козаков и сказал:

– Не лезь поперед батьки в это пекло, - и сам профессионально продекламировал:

– К тому ж он мне вредит. Да вот не дале, как вчера, -

Поймаю, так убью его на месте, -

Сижу, а мой партнер подряд играет мизера,

А у меня гора, три тыщи двести.

И только после этого, отдышавшись сказал, чуть скосив глаза назад к Ване:

– На, держи осетра и лосося, - а сомов намедни сам съешь вместе со своей многочисленной семьей.

– А эти?
– спросил Ваня.

– Эти? С осетром и белугой тебя везде возьмут, если что, вон хоть пойдешь в союз композиторов.

– Я в симфониях не бум-бум.

– Вот они и споют за тебя любую арию, даже на выбор: хоть Пертскую Красавицу:

– На призыв мой тайный и страстный

О, друг мой прекрасный,

Выйди на балкон.

– Это из Ромео и Джульетты, что ли?

– Почему?

– Там был балкон, с которого она ему не отказала.

– Ты думаешь, у Шекспира был только один балкон на все случая жизни?

– А сколько, два?

– Да, парень, пожалуй, ты прав, балконов не может быть больше, чем дефицитных рыб, таких, как эти, держи.

– Держу, - сказал Ваня, и расписался:

– Иногда срываюсь с места, будто тронутый я, -

До сих пор моя невеста мной не тронутая.

Про погоду мы с невестой ночью диспуты ведем,

Ну, а что другое если, - мы стесняемся при нем.

Обидно мне, досадно мне, ну ладно.

И скрылись оба.

– Пора и нам бежать, - сказал Сори, и сам удивился, что испугался, а собственно:

– Чего?
– А всё просто:

– Если все бегут, то и я - все.

– Куда?

– Кто куда, а я в сберкассу, - сказал Кот, который таки оказался здесь под ручку в Аллой Два и Редисон Славянской.

– Зачем тебе деньги?!
– спросил Войнич.

– Да, мне деньги не нужны, поэтому хочу положить их на книжку, - ответил Кот.

– В рублях?

– Да, в золотых.

Все подумали, что шутит, ибо:

– Како у писателей золото? Так только если:

– Талант-т-с.

– Может быть, вместо сберкассы пойдем ко мне?
– спросила Рэдисон Славянская.

– Охотно, - согласился Кот, - ибо, как говорится:

– Кирюшка! Бросьте трепаться! Что вы, с ума сошли? Германн Майор сейчас вернется, он приставал ко мне еще на Поселении, хотел отбить у Бродского. Вон отсюда сейчас же!
– и махнул, не глядя, но именно в сторону Театра Варьете в Парке.

– Как ты угадал, что теперь я там директор, дорогой?
– Рэди потрепала Кота за тощий кадык под подбородком.

– Ты?
– удивилась Алла Два.

– Да, ибо больше никого не осталось в этом небытии.

– Почему в небытии?
– спросил, появляясь именно как из небытия Михаил Маленький.

– А ты думаешь, мы где?
– спросила Рэдисон Славянская, - в Америку, прибыли, как Том Круз со своей вечной Матой Хари, или как ее там:

– Николь Кидман, - чтобы принять участие в гонке за право иметь Эту Землю, как свою собственность? И кстати, тебя уже выгнали из директоров Елисеевского?