Чтение онлайн

— Держись! — крикнул староста, вкручивая ручку газа до упора.

Сзади грохнуло. Я обернулся — крыша усадьбы оседала, поднимая тучи пыли. А из этой пыли, из самого центра, пробивался багровый свет. Два красных огня — уже знакомых, жутких.

— Не смотри! — заорал Петрович. — Не смотри туда! Проклятое место!

Я отвернулся. Мотоцикл прыгал по кочкам, подскакивал на корнях, но Петрович вёл его с какой-то звериной уверенностью, объезжая ямы и валуны на скорости, с которой нормальный человек разбился бы в первую же минуту.

Лес замелькал чёрными полосами, ветки едва не отхлестали по лицу. Я вцепился в край коляски, чувствуя, как сознание снова начинает уплывать.

— Не смей! — услышал я сквозь гул мотора. — Не смей отключаться, парень! Слышишь?!

Я слышал. И держался.

Деревня вынырнула из темноты неожиданно. Петрович не сбавил скорости — влетел на улицу, подпрыгнул на колдобине, едва не перевернулся, но выровнял. Остановился у избы Рудольфовны так резко, что мотоцикл занесло и бросило на бок.

Я вылетел из коляски и покатился по земле.

— Твою ж… — выдохнул Петрович, вскакивая и подбегая ко мне. — Живой?

— Вроде, — прохрипел я.

Дверь избы распахнулась. На пороге стояла Рудольфовна — бледная, но уже трезвая, с полотенцем в руках.

— Заносите! — крикнула она. — Живо!

Петрович подхватил меня, взвалил на плечо и потащил в избу. Я успел заметить краем глаза Катю, бросившуюся ко мне, и Арчи, сидящего на крыльце с совершенно обезумевшим видом.

— Живой! — выдохнула Катя. — Боже, живой!

— Потом обниматься будете! — рявкнула Рудольфовна. — На лавку его!

Меня уложили. Старуха склонилась, разрывая на мне куртку, осматривая раны.

— Чёрная магия, — прошептала она. — Весь ею пропитан. Как он вообще жив остался?

— Помогите ему! — Катя схватила Рудольфовну за руку, вцепилась мёртвой хваткой. — Вы же можете! Вы же… ведьма! Сделайте что-нибудь!

— Ведьма?! — старуха рассмеялась. Потом высвободила руку, но не оттолкнула. Посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Ладно, попробую помочь, — сказала она тихо. — Но не знаю, удасться ли. То, что в нём — не болезнь. Не проклятие. Это — часть его самого теперь.

Она ушла в свою комнату, загремела там чем-то. Вернулась с узлом, развернула на столе. Свечи, пучки трав, нож с чёрной рукоятью, и — кусок мела, жёлтого, похожего на воск.

— Разденьте его до пояса, — приказала она Кате. — И на пол переложите. Если стоять не может — посадите, прислоните к стене. Петрович, чего встал? Помоги!

Катя и староста подхватили меня, приподняли. Я попытался помочь, но руки висели плетьми. Девушка прислонила меня спиной к холодной печи, стянула куртку, сняла рубаху.

Рудольфовна уже чертила вокруг меня круг. Мел ложился ровно, уверенно — старуха явно делала это не впервые. Символы, которые она выводила на полу, были мне смутно знакомы. Кажется, я такие уже видел — в книгах того колдуна в его подземной библиотеке.

— Сиди смирно, — сказала она, зажигая свечи по углам круга. — И не бойся. Что бы ни происходило — не выходи из круга.

Я сипло рассмеялся — выходить из круга? Да даже при большой желании я бы не прополз и сантиметра.

Старуха встала напротив меня, подняла руки с ножом и пучком трав. Начала говорить.

Голос у неё изменился — стал глубже, ниже, в нём появились вибрации, от которых у меня заныли зубы. Слова были незнакомые — не русские, не церковнославянские, вообще ни на что не похожие.

У дверей стоял Петрович, прислонившись к косяку, курил. Руки не дрожали. Лицо — обычное, будничное, будто он не из-под развалин только что вытащил полумёртвого парня, а пришёл на посиделки.

— Петрович, — окликнула его Рудольфовна, вытирая пот со лба. — Подойди. Поджечь надо.

Она протянула ему пучок сухой травы. Староста переложил папиросу в левую руку, правой взял траву, чиркнул зажигалкой. Сухие стебли вспыхнули ровным, бездымным пламенем.

— Держи, — он вернул пучок старухе и снова прислонился к косяку, затягиваясь папиросой.

Рудольфовна принялась окуривать меня дымом, но я краем глаза следил за Петровичем. Он смотрел на всё происходящее с интересом — спокойным, оценивающим, будто знал, что сейчас увидит. Ни тени удивления, когда старуха чертила руны. Ни страха, когда свечи гасли сами собой. Только лёгкое прищуривание, когда чёрные нити попытались вырваться из моей груди.

— Сильная у тебя магия, Рудольфовна, — сказал он, стряхивая пепел на пол. — Я и не знал, что ты так можешь.

— Много ты обо мне знаешь, — огрызнулась старуха, но в голосе её не было злости — только усталость. — Пятьдесят лет рядом живём, а ты имени не знаешь. Все Рудольфовной называешь.

— Дык я же… так ведь, это самое… — Петрович потупил взор.

Рудольфовна махнула рукой — мол, не мешай. Обошла меня, закончила окуривание, бросила траву в печь.

— И что, поможет? — тихо спросила старосту Катя.

— Пока не знаю, — Петрович глубоко затянулся, выпустил дым к потолку. — Посмотрим.

Он докурил, аккуратно затушил окурок и вышел в сени.

— Пойду воды принесу, — донеслось оттуда. — Ему пить надо будет, когда очухается.

Рудольфовна посмотрела ему вслед и покачала головой.

— Старый пень, — сказала она тихо.

И начала вновь читать молитвы. Жуткие каркающие слова и звуки наполнили комнату.

Я почувствовал, как внутри меня что-то дёрнулось. Та самая чёрная магия, впитавшаяся в кости, сжалась, будто ей стало больно. Но не ушла. Только затаилась глубже.

Рудольфовна нахмурилась. Повторила снова — громче, резче, вкладывая в слова всю силу. Нож полоснул воздух перед моим лицом, и мне показалось, что на миг я увидел, как из груди вырываются чёрные нити, тянутся к старухе, но не могут оторваться.

— Не поддаётся, — прошептала она. — Вцепилась в самое нутро.

Она опустила руки. Свечи в круге погасли все разом, будто их задуло невидимым ветром. Рудольфовна покачнулась, оперлась о стол.

— Не могу, — сказала она устало. — Не выходит. Слишком глубоко. Слишком сильно. Он не просто коснулся той стороны — он впустил её в себя. Добровольно. В ярости. Теперь это часть его.