Чтение онлайн

Я замираю на полпути в подпрыгивании, штаны опутали лодыжки, достоинство – далёкое воспоминание.

– Я... Что?

– Твоя задница. – Она указывает с деловым видом. – Она хороша. Подтянутая. Симметричная. Хорошая прорисовка мышц.

– Э–э... спасибо? Я приседаю.

– Это заметно. – Её взгляд задерживается на мгновение дольше, затем её пальцы прижимаются к моей коже, выдёргивая что–то крошечное из плоти. Я чувствую резкий укус, когда она сдёргивает ещё одного.

Вот он я, со спущенными штанами, с голой задницей, подпрыгивающий по квартире Окли, словно обезумевший фламинго, – и всё из–за грёбаных муравьёв?

Я натягиваю трусы обратно, моё достоинство в клочьях. Смех сходит с её лица, когда она откидывается на диван, морщась от движения. Моё внимание обостряется, смущение забыто, пока я пересекаю комнату к ней.

Я опускаюсь на колени перед ней, глаза оценивают каждое видимое повреждение. Разбитая губа. Синяк, темнеющий на левой скуле. Правый глаз заплывает. Содранные в кровь ладони.

– Можно? – Я жестом указываю на её руки.

Она кивает, протягивая руки. Я беру её правую руку в свою, держа, словно нечто хрупкое. Ссадины выглядят болезненными – кожа содрана там, где она, должно быть, попыталась смягчить падение. Мелкие частицы гравия всё ещё застряли в ранах.

Я встаю и иду в её ванную, возвращаясь с аптечкой. Ставлю её на журнальный столик, открываю отработанным движением.

– Может жечь, – бормочу я, смачивая ватный тампон антисептиком.

Я придерживаю её запястье одной рукой, мой большой палец лежит на точке пульса. Другой рукой я прикасаюсь ватой к её ладони, моё прикосновение лёгкое, как шёпот. Она вздрагивает, но не отдергивает руку.

Я очищаю каждую ссадину, удаляя крошечные фрагменты мусора. Мои пальцы скользят по её коже между движениями, безмолвное извинение за причинённую боль. Когда обе ладони очищены, я наношу антибактериальную мазь, распределяя её нежнейшими круговыми движениями.

Затем наступает очередь бинтов. Я разматываю марлю по её правой ладони, заворачивая её достаточно туго, чтобы защитить, но не ограничивая движение. Закрепляю медицинским пластырем, разглаживая клейкую ленту большим пальцем. Повторяю процесс с её левой рукой, работая в тишине, которую прерывает лишь её сбивчивое дыхание.

Её забинтованные руки покоятся в моих, маленькие и уязвимые. Что–то сдвигается в моей груди, тектоническое движение эмоций, которое я не могу контролировать. Я поднимаю её правую руку и прижимаю губы к кончикам её пальцев, чуть выше края бинта.

Я опускаю её руку.

– Лучше?

Она кивает, её глаза широко раскрыты.

– Кто это с тобой сделал? – Мой голос звучит чужим. Тихим, смертоносным.

Окли поднимает взгляд, удивление мелькает на её лице от моего тона.

– Люди Блэквелла. Трое. Они ждали у моей машины после работы.

Я иду на кухню, наполняю пластиковый пакет льдом, заворачиваю его в чистое кухонное полотенце. Вернувшись на диван, я аккуратно прижимаю его к опухоли вокруг её глаза.

– Держи это здесь. Десять минут держи, десять – перерыв. – Клинические инструкции помогают мне сохранить подобие контроля.

Она морщится от холода, но удерживает пакет со льдом на месте.

– Они сказали, что это предупреждение – прекратить задавать вопросы о Блэквелле. Что в следующий раз они не будут такими нежными.

Моя рука замирает на её руке.

– Они упомянули Мартина. Сказали, что его «несчастный случай» должен был быть достаточным посланием. – Её голос ломается. – Они знали о звонках, что я совершила сегодня. Люди, с которыми я связалась, были из твоей флешки.

Я встаю, прохаживаясь по небольшому пространству между её диваном и журнальным столиком. Три шага в одну сторону, три шага обратно. Обдуманное движение, чтобы перенаправить энергию, накапливающуюся в моём теле.

– Что ещё?

Её рука тянется к шее, пальцы скользят по пустому пространству, где должно было что–то быть.

– Они забрали мамин кулон. Это было всё, что у меня осталось от неё.

Я прекращаю ходить.

– Кулон твоей матери?

Окли кивает, новые слёзы наворачиваются на глаза.

– Я носила его каждый день с момента её смерти. Внутри была её фотография. Она и мой отец.

Комната погружается в тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов и тихим звуком её дыхания.

Они могли просто избить её. Они могли просто угрожать ей. Но они забрали кулон – намеренный акт жестокости, призванный ранить глубже физической боли.

Мои ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы. Давление в груди нарастает, тёмная, незнакомая ярость, не имеющая ничего общего с моим обычным расчётливым планированием.

– Опиши их мне. – Мой голос звучит неестественно спокойно, вразрез с хаосом, бушующим под кожей. – Всё, что помнишь. Рост, вес, отличительные черты, голоса, запахи, что–то необычное в их одежде или руках.

Мой телефон уже в ладони, большой палец завис над приложением, которое получит доступ ко всем камерам наблюдения в радиусе мили от её офиса.

– Скажи, где это произошло. Во сколько. С какой стороны они появились. На каком транспорте.

Она рассказывает всё. Чёрный фургон, заблокировавший путь к отступлению. Как они схватили её, угрожали, предупредили прекратить расследование. Пистолет, прижатый к рёбрам. Намеренная жестокость, когда они сорвали с её шеи мамин кулон.

Моя челюсть сжимается. Они следили за ней. Отслеживали её перемещения. Планировали это.

– Они больше не тронут тебя, – говорю я. Они не посмеют. Не если я буду к этому причастен.

Окли поднимает взгляд, её лицо всё ещё в слезах, голубые глаза сияют.

– Твоя маска сползает, – говорит она, голос хриплый.

Её пальцы поднимаются, касаясь моей виска, пока она поправляет резинку. Её рука опускается, нижняя губа дрожит, и новые слёзы переливаются через уже влажные ресницы.

Я замираю. Этого не было ни в одном плане на случай непредвиденных обстоятельств. Физические травмы имеют протоколы. Лёд для отёков, давление для кровотечения, возвышение для растяжений. У эмоционального коллапса нет соответствующего руководства.

– Я... – Мой голос прерывается. Мне нечего сказать, что подошло бы к этой ситуации. Нет шаблона для следования. – Мне позвонить кому–нибудь? Подруге? Тому грумеру для собак, которую ты упоминала, с разноцветными косичками?

Она качает головой, волосы прилипают к влажным щекам.

– Не оставляй меня, – выдавливает она сквозь рыдания. – Пожалуйста.

Я поднимаю руку, ожидая, что она отпрянет. Вместо этого она прижимается ко мне, её тело изгибается в соответствии с моим, ища утешения, словно это самое естественное в мире. Её голова находит выемку между моим плечом и грудью.