Чтение онлайн

Отец Джейми благословил меня. Обитель подождет, лампады «Светоча Лотиана» не нуждаются в торопливости, да и дороги теперь неспокойны. Кому, писал он, как не тебе, сделать это — со всей присущей тебе любовью к брату. Любовь? Моя любовь закончилась там, в часовне Хейлса. То, что я вез, не имело отношения к любви, только к тлену.

Церковь Девы Марии в Хаддингтоне огромна — говорят, что это самая большая приходская церковь Шотландии. Длиною нефа ее превышает только Сент-Джайлс в Эдинбурге. Не зря же первый Босуэлл выбрал именно это место для упокоения, не зря тут лежат наши со времен битвы при Оттербурне. Адам и Патрик, и снова Патрик… и вот теперь снова Адам. Я делал все, что нужно. Я подал невестке руку сойти с седла. Я, говорят, распоряжался разумно, достойно, весомо — несмотря на юный возраст — и все дивились моей стойкости, свету моего благочестия… Я же ничего не помню.

Литургическое облачение с чужого плеча. Хорошо, что настоятель и священник отец Роберт не выше меня ростом. Первый раз прозвучавшее под сводами церкви — и в моей жизни — «милорд Брихин», и я не сразу понял, что он обращается ко мне. Кажется, он был против, несмотря на то, что тоже Хепберн, однако Уитсом не стал слушать возражений. Если я боялся, что забуду слова службы — этого не произошло. Оказывается, если много раз служить над покойными в монастыре — а у францисканцев отпевали и сирых, и сильных — совершаешь нужные жесты, говоришь латинские слова, почти не думая. Мне тогда не нужно было думать, я очень боялся остановиться и понять, что тут всё всерьез. Вероятно, это все же выглядело довольно жалко, несмотря на помощь настоятеля и Уитсома. Ну что ж, зато сына Адама я проводил уже как подобает.

Вечный покой даруй им, Господи…

Какого еще покоя, если в их лицах уже нездешнее, то, чего я не могу коснуться словами, то, чего Агнесс не может превозмочь силой своей любви? Ни Адам, ни те двое не похожи на самих себя. Дело ли в том, что тлен разрушает оболочку, или в том, что душа отлетела? И что такое душа?

Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй их грешных…

Какие грехи за душой у Джорджа, епископа Островов, исповедовался ли он, выходя в бой? Или только утешал души паствы, пренебрегши своей? О чем умалчивал сэр Крейгс, конюший, верный сподвижник первого Босуэлла? И чем успел согрешить мой брат? Он-то даже не вступил еще на тропу подлинного греха взрослых. Он так и останется во мне образом рыцаря, которого не сломила вся пошлость бренного мира.

Детский хор вступил в градуале, один из голосов надломился, сорвавшись, и женщины в церкви заплакали, словно эта ошибка маленького певчего обрушила невидимую стену, и наконец стало можно горевать. Моя невестка в багровом трауре стояла одна, не опираясь на руку камеристки, и в лице ее не было слез, но глаза занимали пол-лица — она не плакала, нет, но смотрела на Адама, только на него, каждую минуту, не отводя взгляда — до того, как его отнимут у нее навсегда.

Избави, Господи, души всех усопших верных… Избавил бы кто-нибудь меня от этих воспоминаний. Души уже отлетели, они предстанут пред Господом дать ответ, а я остаюсь здесь, и что дальше? Если бы не необходимость говорить должные слова, я бы признался, что мне страшно.

День гнева — день сей, день скорби и тесноты, день опустошения и разорения, день тьмы и мрака, день облака и мглы, день трубы и бранного крика против укрепленных городов и высоких башен.

Я служил в тот день не для себя, и даже не для них, и не для оставшихся — тоже. Надо понимать, что разорение стояло не только у наших врат, но по всей стране, против укрепленных городов и высоких башен. И здесь, в Хаддингтоне, отпевал я не только брата и дядьев, но и тех, кого привезли с ними вместе в Хейлс на подводах, кто умер под ножом Скорняка или от ползучей горячки после, и тех, кто без всякой помощи и поминовения остался гнить на Флоддене также. Да, было чувство, что все мы стоим на краю.

Смерти не будет, застынет природа, когда восстанет творенье, дабы держать ответ перед Судящим.

Смерти не будет. Это необходимо повторять, когда думаешь о конце, но по сей день эти слова вселяют в меня лютый холод. Смерти не будет, как не было у меня жизни — каждый росток ее обрывался Создателем безжалостно раз за разом. Или же смерти не будет, но настанет жизнь — когда я наконец сорвусь, перейду эту грань?

Вспомни, милостивый Иисусе, что я — причина Твоего пути: не губи меня в тот день.

Утешительно думать, что есть некто, любящий тебя — когда ты утратил любящих. Что есть некто, кому до тебя есть дело — когда тебе самому до себя дела нет.

Молю, коленопреклоненный, рассыпалось сердце в прах, яви заботу о моем конце.

Тот день был и моим концом также.

Милосердный Господи Иисусе, даруй им покой!

Уитсом перевернул страницу молитвенника, указал мне глазами… и мы продолжили. Ноги у меня подгибались, руки не слушались, облачение жгло, но я служил — в первый раз, как в последний, именем и памятью моей любви к Адаму. На оффертории гимн Ave Maria взлетел вверх тысячью ледяных игл, истовыми стрелами, весенними побегами мальчишеских голосов хора, и меня качнуло, словно мозаичный пол у алтаря дрогнул подо мной. С хоров пели Sanctus, возглашали осанну, огромный неф хаддингтонской Девы Марии звучал, как огромный орган, не только пением, но плачем, дыханием, горем. Отец Джейми прав, именно мне следовало проводить Адама в последний путь. Я любил его больше Бога, я предал его в сердце своем ради земной любви, как Петр предал Иисуса из страха, и вот оно, мое воздаяние. Преступление моей матери вернулось к ней телом старшего сына, мое же еще не оплачено, полностью не свершено. Покой необходим не только мертвым. Необратимым прозрением, словно заглянув в душу каждому, стоящему под кровлей церкви, вдруг понял я, что всё вот-вот обрушится, как хрупкий край берега под ударом новой, громадной волны. Да, я служил тогда о нас всех, служил о себе, как будто бы знал свой путь наперед. Честнее я не служил никогда.

Вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет да воссияет им…

Аминь!

Вся церковь выдохнула это слово вслед за мной в едином порыве. Время, текшее доселе через меня, остановилось. Я обвел глазами неф, словно очнувшись, и увидел всех: и леди-мать в черном, и отца Роберта с измененным лицом, и кузена Уитсома, нахохлившегося печального дрозда, и брата Патрика, повзрослевшего лет на десять, и брата Уильяма, словно придавленного плитой. И еще без числа родичей и кинсменов, заполонивших церковь. И кожей ощутил толпы тех, кто сейчас наполнил паперть и двор церкви, кто стоял на ступенях храма, сняв шапки, заливаясь слезами, повторяя слова молитв.

И увидел Агнесс, стоявшую посреди всего этого в одиночестве, облитую багровым бархатом, словно она была в загустевшей крови с головы до ног — и даже не мог подать ей руки.

Мы оба смотрели в застывшее лицо Адама, и взгляды наши преломились — как в тот день, в Хейлсе, впервые, когда он поднял ее на руках.

Потом его опустили в склеп.

Та четверть часа, что я снимал с себя облачение, оказалась наполнена смыслом. Не видел, была ли на службе, но снаружи она нас подстерегла. Ее мужа похоронили вчера, и Джоанна Ситон стояла сейчас, преграждая путь моей матери. И к моменту, когда подошел я, в глазах ее билось отчаяние. Чувство, необычное для нашей Джоанны. И вот над могильными плитами отца и брата я думал, как рано возносился в гордыне своей, рассказывая первому Босуэллу о той новой жизни, что станет прекрасна после его ухода.

Все только начинается, да. И начинается вовсе не то, о чем мне грезилось.

Вуаль на чепце Джоанны колыхалась от ветра как штандарт рыцаря, из украшений ее наряда был только крест на груди. Флодден разбил нас, но на обломках семьи оставалось трое, эта поросль со временем поднимется, а что у нее? Куда более шатко: Джордж, ее муж, был единственным наследником рода, на руках у вдовой леди Ситон — сын и двое дочерей, младшей нет и года. Если я верно понимаю Джоанну, от отчаяния она сразу же перейдет к нападению.

— К кому я могу обращаться как к главе семьи? Вероятно, теперь это… ты, Патрик.

Что ж, я не ошибся. И что это, презрение? К Адаму она бы никогда не посмела обратиться в подобной интонации, Адам умел поставить себя, а Патрик… что с него взять? Никто никогда всерьез не думал, что однажды он окажется тут за всё в ответе.

— Разговаривай со мной, Джоанна, — раздался обманчиво ровный голос нашей матери.

Но вдова Ситон даже не взглянула на леди-мать:

— Я требую от тебя справедливости как от брата. И возвращения моего достояния, которое не вернул мне покойный граф. Надел и мельница Уинтона были частью моего приданого, определенного еще отцом.