Чтение онлайн

Не сговариваясь, молча, Патрик с Уиллом сдвинули коней, прикрывая собой вдову брата. И тут стало понятно, что сыновья Босуэлла ходят на похороны в полном боевом, не исключая и бастард. Да, и даже его милость новоявленный епископ Брихин, к вашим услугам. Господь ты Бог милосердный, как же мне хотелось вломить по наглой роже кузена Лафнесса, который нарывался еще при Адаме, но нарвался именно сейчас. Однако люди Крейгса встанут за дочку Крейса, и им помогут ребята Ваутона. За нас Хейлс, Уитсом и, возможно, Ролландстон. Беда в том, что разрастание гнили происходит мгновенно. Мы не то чтобы в западне, но определенно на пороге бойни среди своих.

Дрозд Уитсом привстал на стременах, гневно раздул черные перья праведного одеяния, воздел правую длань и прошипел:

— Ваутон! Прокляну!

— Господь милосерд! — отвечал тот насмешливо. — Не ты один, Джеймс, знаком с Ним накоротке!

Патрик Хепберн Хейлс приопустил голову, как бойцовый пес перед дракой. Вынул клинок, провернул его кистью от себя, легко, словно играючи. Вторая рука его сама собой легла на рукоять «щеколды» у седла. В темных глазах блеснул желтый огонек:

— Вы отправитесь в Хейлс, войдете в ворота, как подобает, ваунтонские ублюдки, и помянете моего брата. И принесете присягу на верность моей матери во имя моего племянника… или я вас в землю врою, скоты! Сколько вас тут ни на есть… Не будь я сын Босуэлла! Иду навстречу!

И мы с Уиллом гаркнули хором то же самое в едином порыве. Больше всего меня удивляло потом, с какой готовностью наш зов подхватили мирные клирики Джеймса Уитсома — тонзура не лечит Хепбернов.

Но Господь, как точно подметил Ваутон Лафнесс, сегодня был милосерд и решительно не намерен допустить братоубийственной резни, хотя лично я горел желанием проверить пару приемов Франца на дорогом кузене.

— Хоум! Хоум! Хоум! — раздалось тут в хвосте колонны Хепбернов Хейлса лютое гиканье. У наших кузенов боевой клич простейший. Алекс Хоум с братьями были на отпевании в церкви Девы Марии и вот нагнали нас на дороге из города. Никогда в жизни я так не был рад чокнутым Хоумам, как в тот день. И с открытым злорадством наблюдал, как меняется в лице самодовольная тварь Лафнесс. Алекс унаследовал от деда титул хранителя Восточной марки, и Хоумы не родня Лафнессу, а только нам. Джеймс Уитсом — клерк Его величества, даром, что новому величеству от роду чуть больше года. Сила и закон на нашей стороне. Затей Лафнесс близкородственную вражду теперь, при них, ему никогда не получить ни куска нашей земли законным путем. Он стух, как угорь на солнцепеке, разве что не вонял. И, едва завидев Алекса, снялся с места и был таков. Вот уж по кому на поминках точно скучать не будем.

— Я что-то пропустил? — весело вопросил бравый лорд Хоум.

Пятью годами постарше Патрика, яркий темный шатен, масляные орехового цвета глаза. Он и в седле сидел так, чтоб был виден гульфик — но, что и говорить, наездник был отличный.

— Отчего же… — бесконечно любезно отозвалась леди-мать. — Напротив. Вы, Алекс, вовремя всегда.

Хоум раскланялся, свистнул своим перестроиться, и его ребята усилили наш авангард. В Шотландии и с похорон, и на похороны — как на поле боя. Леди-мать со значением взглянула на мастера Хейлса, пока конь Патрика трусил рядом с ее возком:

— Теперь ты понимаешь, Патрик, как верно я поступила…

— Да, матушка, — отозвался тот.

Но я видел, что думает он о другом. Видел я также, что на самом деле эти слова были сказаны для Агнесс. Невестка вцепилась в поводья своей лошадки мертвой хваткой, руки ее дрожали. Я кивнул слугам пересадить ее в повозку к матери, спешился, подставил руку сойти с седла.

И голова моя закружилась.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, сентябрь 1513

Осмелел ли я? Поглупел? Словом, я открыл, что могу оказывать Агнесс мелкие услуги, совместимые с моим саном и определяемые степенью родства. Более того, именно благодаря сану услуги эти не выглядели в глазах окружающих чем-то неподобающим, но сан как бы их освящал. Не прошло и трех дней, как касаться ее руки показалось мне совершенно естественным. Скверным тут было вот что: сладострастие у Хепбернов в роду, как у иных родов в крови благочестие, а постился я в этом плане давненько… Боже мой, как тяжко мне приходилось. Желать — и кого? Вдову, да еще невестку. Так было, к стыду моему, и в тот день тоже. В день, когда мы вернулись в Хейлс без Адама — теперь уже навсегда.

Действительные поминки — всегда молитва, они осуществляются мной ежедневно, и это четыре имени, Адам, Маргарет, Патрик, Агнесс, но тогда, глядя на разгульное язычество Хейлса, на тризну, я думал только о том, как прав был приор Джон, мой крестный, повелев деньги на помин души раздать нищим, а самого себя похоронить в часовне у францисканцев Сент-Эндрюса, под безымянной плитой, дабы каждый мог попирать прах, ни чтобы ни одна стопа не коснулась нашего имени… Я, когда подойдет срок, распоряжусь так же. Я пережил всех, кого любил, по мне горевать некому, у священника нет семьи, кроме Семьи Небесной. Нам надлежит не привязываться, это и к лучшему — всякий раз, как нарушал это правило, я получал новую рану. У меня их не пять, как у Искупителя, но четыре, и все кровоточат до сих пор.

Столы ломились, но людей за ними не было. Верней, мертвые, они были средь нас. Я ощущал их, стоящих вокруг меня, за моим плечом: смех дяди Джорджа, грубоватые шутки Крейгса, тепло объятий Адама. И тем больней было осознавать, что всё это — обман чувств, ропот обожженной потерей души. И какая разительная перемена в лицах живых сравнимо с поминками первого Босуэлла! Не было ваутонских, и с ними ушли люди Крейгса — теперь Лафнесс их вожак. Был двоюродный дядя Хепберн Уитсом, отец кузена Джеймса — белый, как лунь, старик, с трудом сошедший с седла. Был хромой Джон Хепберн Бинстон, еще один двоюродный, которого все за глаза звали Рубцованным Джоном, отец кузена Патрика. Кузен Патрик был тоже — присланный от старого Джона с соболезнованиями и благословениями из Сент-Эндрюса — все такой же жирный в теле, с блудливыми глазами, за полдня перелапавший всех прачек Хейлса. Джеймс Уитсом отслужил мессу в нашей часовне, наполненной, кроме дыма ладана, клубами дыхания нескольких десятков человек, набившихся в нее плотно, словно в тесноте менее ощущалось сиротство, разрозненность рода. Мы восславили вечный покой и там, на их могилах, и здесь, где они родились, а теперь следовало отпустить их души в небеса и самим жить дальше. На окончание мессы пошел первый снег.

Для того и предназначены тучные поминки, как бы ни претил мне обряд — для того, чтоб говорить, как о живых, о тех, кто ушел. Старики вспоминали, вспоминала леди-мать, за старшего что-то говорил Патрик, слово дали, как равным, и простым рейдерам Хейлса, тем, кто видел бойню Флоддена, но выжил… тогда прозвучало многое о том, кто как сражался, кто как погиб. Братья Алекса Хоума сидели бледные, переживая заново близость собственной смерти, по лицу Агнесс катились слезы, она их не вытирала. Сам Алекс был мрачен, и желваки проходили у него на скулах — и посветлел лицом, только взглянув на вдову моего брата. Я же заметил это потому, что и сам смотрел на нее неотрывно. Было в глазах Алекса то, что я ни с чем не спутаю — плотский голод мужчины, не имеющий ограничения, равный по силе только его отваге.

Тут пришло и мне время говорить. Во всяком случае, так сказал Уильям, и я встал с чашей в руке. Не знаю, что на меня нашло — своих слов не было еще с реквиема в Хаддингтоне, и потому вновь вернулись эти.

Восхваляем Ты, мой Господи, со всем Твоим творением, начиная с господина брата солнца, который есть день и которым Ты освещаешь нас. И сам он прекрасен и, излучая яркий свет, несет знак от Тебя, Всевышний. Восхваляем Ты, мой Господи, и за сестру луну и звезды, которые на небе Ты сотворил яркими, драгоценными и прекрасными. Восхваляем Ты, мой Господи, за брата ветра и за воздух, и облака, и ясность, и всякую погоду. Восхваляем Ты, мой Господи, за сестру смерть телесную, которой никто из людей живущих не может избежать. Блаженны те, кто примут это в мире, потому что Тобой, Всевышний, увенчаются.

В тот день, мир душе его, полной противоречий, я понял, о чем мне давным-давно сказал покойный епископ Островов — что монах есть воин превыше иных мирских, ибо оружие мое было слово, и им я побеждал смерть.

Опустился на лавку в молчании, а когда над столами вновь поднялся ропот голосов, понял, что и все они — а не только я — отпускают ушедших. Но смотрел только на ту, для которой и говорил, на нее, потерявшую мертвого и живого. Кто-то из бинстонских обратился ко мне, но говорить с глухим сложно, и тогда полусредний, теперь уже — полустарший, вывел меня из божественной глухоты к мирскому.