Чтение онлайн

— Ваши милости…

— Чего тебе? — огрызнулся Патрик прежде, чем мать успела ответить.

— Теннанты из Престонкирк… желают видеть нового Босуэлла, принести присягу… и проститься со старым. А из Смитона пришел человек, те говорят напротив — присягать младенцу не станут.

— Ну, вот, начинается… — с досадой молвил Уитсом. — Напрасно вы, госпожа моя…

Но мать не намерена была слушать его увещеваний и встала, выпрямившись во весь рот, поманила к себе Бэлфура:

— Пусть присягают мне. Нам. Мастер Хейлс, — она бросила пронизывающий взгляд на Патрика, — не может быть опекуном племянника ввиду несовершеннолетия, однако примет присягу за него… его именем. Именем нового Босуэлла. Два Босуэлла ушло, но третий жив. И предъявлять ребенка мы никому не обязаны, хоть бы самому королю!

— Печать, — подсказал ей Уитсом. — Гербовая печать нового Босуэлла.

— Закажем. Вот Патрик этим и займется, вместе с тем, чтобы выправить бумаги об опекунстве на мое имя. Вы ведь поможете ему при дворе, кузен?

— Долг красен платежом, моя дорогая леди, а среди родни и вовсе не считаются такими вещами. Помогу. Но для того, чтоб воспользоваться неразберихой при дворе, надо действовать быстро. Вы продержитесь без нас, леди?

— Не в первый раз.

— Погребение состоится…?

— В Хаддингтоне, конечно. На четвертый день от нынешнего. Теннанты и правда должны проститься.

— Годится. Как мне нравится ваша рассудительность, леди Маргарет!

Он отвернулся и не успел заметить, как искривилось от судороги боли ее лицо. Затем Уинстон подпорхнул и ухватил за плечо Патрика, словно и впрямь дрозд вонзил клюв в ухо мастеру Хейлсу:

— Собирайся назавтра, поедешь со мной. Сегодня за мной месса памяти павших. А ты, Джон… написал бы ты письмо к настоятелю в «Светоч Лотиана», ежели еще не догадался… тебе есть на что спросить благословения.

И в ответ на мой непонимающий взгляд добавил:

— По чину ты имеешь на это право, но по возрасту… Реквием придется служить тебе.

Стало быть, я сам должен и хоронить его. Эта мысль ошеломила. Ее следовало обдумать и разделить — конечно же, с ним самим. И я отправился обратно в часовню. Я жил в часовне Хейлса в этот приезд куда больше, чем собственно в самом Хейлсе. И из часовни выходил наружу — в мирскую жизнь. Так мне и предстоит жить дальше, ибо я сам это избрал. Однако мирская жизнь слишком резко вторглась в мои дальнейшие планы.

Я прибавил масла в лампаду перед образом Богоматери, обернулся к брату и сразу понял, что изменилось. Здесь больше не было его души. Только расколотая оболочка тела, скорлупа плоти. Но птица из нее отлетела. Почему же так коротко? Почему ему было отпущено так мало времени? Так ничтожно времени — насладиться молодостью, властью, богатством, мощью имени и тела, ласками молодой жены? Я сел в изголовье, долго смотрел в лицо. Нет, он не казался спящим — ненавижу эти слова о мертвых. Он был уже не здесь. Оставалось только силой памяти, силой любви, которая не престанет, силой минувшего братства вызвать дуновение его души напоследок.

— Ты не против? — спросил я его. — Наверняка ведь буду запинаться, а ты не встанешь уже, чтоб в ответ подшутить надо мной.

Он молчал.

— Прости меня. Я этого не хотел. Если бы не Флодден, я бы принял постриг в «Светоче Лотиана» — и пусть бы Уитсом сел в Брихине. У него получится лучше. Я ведь не могу смотреть на нее, чтобы не желать. И с этим… с твоим мальчиком. Я найду его и поставлю на ноги. Не лучше, чем мог бы сделать это ты, но уж не хуже, чем полусредние. Тем еще предстоит поставить на ноги себя самих. Я приду в миг, когда он будет больше всего нуждаться во мне. Он станет лучшим из Босуэллов и самым ярким. Как звезда, восходящая на Западе, как смерть сама, в которой ты пребываешь — в той яркости, и ты в нем воскреснешь прежде собственно воскресения. Мать хотела как лучше, а сделала как всегда. Не станем ее винить.

Кто бы послушал меня в тот час, решил бы, что я безумен. Но горе часто грешит безумием.

— Вскоре мы простимся, но после станем сражаться за тебя, Адам. Сражаться за всё твоё, что осталось беззащитным — за земли и за дитя. Так я вижу. Попроси там наших, чтоб помогли, потому что здесь сил явно недостаточно.

Я смотрел, смотрел, смотрел на него… на белое, словно восковое лицо, на сомкнутые веки, сизые губы, на приглаженную темную волну волос. Да, здесь больше ничего нет. Я говорю с камнем. Повернулся и, не оглядываясь, пошел к дверям. В конце концов, то, что мы говорим мертвым, мы всегда говорим только для себя, уже не для них.

Взялся за кольцо двери, толкнул ее, тяжелую, из черного дуба, с гербовой резьбой, шагнул за порог, затворяя…

Агнесс едва не сбила меня с ног, когда я обернулся. Занятый своими мыслями, я не слыхал шагов. Она явилась на лестнице, запыхавшись, со съехавшим к затылку чепцом, держащемся на одной булавке… она была в багровом. Хейлс не успел переодеться в траур. За спиной ее в отдалении маячила камеристка молодой вдовы, на лице Энн было написано глубокое негодование. Значит, всё знают. Должно быть, повидалась со старшей вдовой. И тут меня осенило… «Так на то с нею Господь», вон оно что! Агнесс вовсе не давала согласия на то, чтоб расстаться с сыном, ребенка у нее украли! Гнев, желчь и горечь поднимались во мне, ибо я был одной крови с теми, кто пожирал женщину, которую я люблю.

Она смотрела на меня с такими отвращением и ненавистью, словно хотела убрать с дороги единым взглядом, словно боялась замарать полу платья, находясь на узкой лестнице рядом со мной, словно желала, чтоб я провалился сквозь землю, освободив путь к тому, кто еще выслушает ее… и только я знал, что говорить ей там больше не с кем. Потому что его нет. Потому что теперь я за него.

А еще мне показалось, что тем взглядом она просила пощады.

Я заступил ей дорогу и сказал. Первое, что лежало на сердце — оно и вырвалось:

— Я не знал. А если бы и знал… мою мать не может остановить никто, если она что-то задумала. Скорей всего, мальчика увезли нынче ночью.

— Она опоила меня, старая ведьма! — никогда в жизни не слыхал я от своей кроткой невестки такого голоса.

Сердце билось где-то в висках, но сотрясало грудь. Я беседовал с ней!

— Вы недобро говорите о моей матери. Но я вам прощаю ради нашего общего горя.

И зачем я это сказал?

— Ради общего?! Деверь, да будет вам! Что вы знаете о моем горе? И что еще было в моей жизни, кроме Адама? — одно резкое движение оленьей матки в загоне, и чепец слетел, волна волос захлестнула ее шею и плечи, а у меня захватило дух от того, как кровь ударила в голову — и в чресла.

Боже мой, только бы она не заметила! Но Он услышал, она не заметила и продолжала:

— Верно, мой сын! Вы лишились брата и дядей, а я утратила не только мертвых, но и живого!

— Ему не причинят зла, — я сам не очень-то верил в то, о чем говорил.

Верней, я даже не слышал себя. Я сгорал от желания к жене брата, которого сам должен был отпевать. Я только смотрел на нее. И этот мой взгляд, как ни странно, утишал бурление в ней гнева и горя.

— Откуда вы знаете? — спросила горько. — Ваша мать терпеть меня не может, Адама больше нет, вы отняли плоть от плоти моей, лишь бы вся власть осталась в семье… откуда я знаю, что станет с моим ребенком?