Чтение онлайн

Вокруг Хейлса кипело. И у ручья кипело, и на том берегу Тайна.

Лагерем вокруг замка стояли лорды, подчиненные хранителю Трех марок и командиру королевского авангарда графу Босуэллу: Хоумы в количестве трех наших безбашенных кузенов, Хеи Йестера, молодой Хаулетт Хей со своими людьми, Синклеры — их лорд был женат на нашей тетке, большой отряд красавчика Треквайра, Хепберны всех мастей — из Хейлса, Бинстона, Крейгса, Уитсома, Болтона, Ролландстона и даже Ваутоны, надо же. Адам Крейгс опередил меня в дороге и нынче расхаживал меж палаток вперевалочку, вел разговоры за жизнь с командирами сотен. Патрик с Уиллом были приставлены к делу, носясь из конца в конец лагеря с поручениями от дяди — и оба так заняты, что даже не отпустили мне вслед никакой обычной грубости. От ржания коней дрожал воздух, кроме тумана он был полон острого запаха навоза, лошадиного пота и человечьей мочи. То тут, то там взвивались вверх дымки костров, откуда-то густо потянуто потажем с бараньей головой.

Двор замка также был месивом людей, лошадей, штандартов. На ступенях часовни, подобно филину, вылезшему из дупла среди бела дня, перетаптывался отец Катберт — как будто постаревший вдвое с нашей последней встречи — вжимал седую голову в плечи, тянул куда-то вдаль, над головами людей, крест в скрюченных пальцах. Кого он желал заклясть — мне неведомо. Но под руку его карающего милосердия внезапно пришелся я — и тут же он отдернул распятие, словно обжегшись.

Граф Босуэлл был в холле. Первое, что я увидал — как горит его фигура, обугливается на фоне огня в камине, как огонь пожирает его, облокотившегося на каминную доску в беседе с лордами. Все они был там, спасающиеся от сырости сентябрьских полей: Джонни Хей Йестер, его братец Ланцелот Хей, отхапавший по браку наследство ведьмака Хаулетта, шурин Адама Джейми Треквайр, похожий на свою сестру, как близнец, лорд Генри Синклер… Все они были там и все горели в огне камина так, что слепило глаза.

Адам заметно осунулся и был необычно серьезен. Когда он, махнув рукой, шагнул ко мне от камина, группа мужчин, двинувшись вслед за ним, рассыпалась, словно угли из очага… все они стали снова живыми. Мне полегчало.

— Пойдем, — брат тронул за плечо, увлекая за собой. — Нужно поговорить.

Принимая приветствия кинсменов и родичей, протягивая руку с фамильным перстнем для поцелуя, Адам шел, рассекая волны людей во дворе, но повернул вовсе не к Западной башне — к себе, и не к Восточной — к леди-матери, занимавшей теперь бывшие покои девиц Хепберн. Босуэлл нырнул в воротца на реку близ кухни, спустился по влажной траве на берег Тайна, обернулся ко мне, медлящему наверху, кивнул… я, оскальзываясь, пошел за ним следом. Мальчишкой то было любимое его времяпрепровождение — сидеть вечером здесь на берегу, глядеть в бурление свинцовой воды. У Тайна норов Хепбернов — с изъяном, без жалости, без пощады. Теперь один из Хепбернов стоял и смотрел в воду, надеясь выгадать свой жребий. Пенные бурунчики на перекатах здесь всегда похожи на гривы коней. Ниже по течению на мостках прачки стучали вальками, и этот мерный звук вторгался в мои размышления, назойливо и однообразно.

— В Брихине, — сказал вдруг Адам, — при церкви круглая башня, как у ирландцев… а прежде там была община кулди. Я знаю, тебе по нраву диковинки.

— Приходским священником? — переспросил я на всякий случай.

— Зачем? Священником в приход я мог определить тебя и здесь, с помощью-то дяди Джорджа. Но ты рожден не для малого. Брихин — очень старое место. И очень красивое… говорят. Доберешься — взглянешь, там сейчас заправляет всем епископский викарий из Дугласов. Смотри за ним в оба.

— То есть, я теперь… епископ?

— Именно. С чем и поздравляю тебя, но также и всех нас. Конечно, епархия перейдет под твою руку только к совершеннолетию, но это и сейчас дело решенное, все бумаги выправлены и одобрены полгода назад. Это большой кусок и большая власть, Джон. Единственное, далековато…

Душа моя возрадовалась. Далековато от Хейлса — именно то, что мне нужно.

— Ты сядешь северней, чем старый Джон. В твой герб теперь следует добавить митру епископа. Мы дотянем руку до самого сердца графства Ангус — «Кто-Рискнет» лично ходатайствовал за тебя перед королем, когда место освободилось. Это ли, — Адам улыбнулся, — не полная капитуляция?

Взращенный отцом в духе соперничества с фамилией Дуглас, он не мог не ощутить маленького триумфа теперь. В глубине своего великодушия Адам тихонько радовался каждому новому куску, отгрызаемому от них.

— Это твоя работа? — спросил я честно.

— Нет, твоего крестного и немного Марго… и я рад, что она тоже любит тебя, младший.

— Как она?

— Ей скоро родить, мы давненько не виделись. Но вроде все благополучно. Напиши, она будет рада. Она сейчас как раз там, по соседству, в твоей епархии. Тебе нет необходимости отправляться на север сразу же, я бы хотел, чтоб ты остался в Эдинбурге, не в монастыре, а при нашем епископе Островов… мне нужен свой человек из молодых при дворе — в те дни, когда меня там нет. Дядья и кузены — прекрасно, но нужен брат. Как же жаль, что ты младший, Джон…

И это он говорит мне! Но мысль Босуэлла нырнула глубже.

— Ты приглядел бы тут за всем, будь вторым по праву наследования. За Агнесс. За моим сыном.

Непривычно было слышать от Адама сомнение в будущем, хотя он всегда был практичен. Усталое, осунувшееся лицо, вертикальная складка на лбу меж бровей — он выглядел старше своего возраста. Крупный, темноволосый, с яркими глазами дикого зверя, очень живой и сильный, совсем настоящий. Первочеловек, который не престанет являться в своих потомках вовеки. Но видение, посетившее взор у камина в холле, преследовало меня:

— Ты что-нибудь чувствуешь?

— Ничего особенного. Нас больше, мы одолеем, а то они уйдут и без боя — без короля-то, Генрих же во Франции. Но шальной болт, знаешь ли, прилетает и так… Полусредним нельзя давать власти, они не взращены для нее и не готовы. Тут отец просчитался, а ошибку надо будет нам выправлять всем родом.

— А я?

— А ты, — он улыбнулся, — даровит больше, чем они оба, взятые вместе. Не забывай об этом.

Штандарты знамен, свисавшие с потолка, фамильные гербы и кличи, которые звучали сейчас под сводами зала так часто, что робкая флейта начинала пищать мимо нот, тамбурин терял бубенцы. «Стой и сражайся!» — Гордоны, «Всегда прихожу на встречу!» — от таких кровей кто мог родиться, кроме Адама, безупречного в доблести? За каждой волной здравиц молодому Босуэллу поднималась новая — с иного края стола, с иного стола. Дядья, Адам и леди-мать на высоких местах, мы трое — ниже. Последний раз мы сидели так вместе до момента, когда скончалась эпоха, когда век пятнадцатый переменился на следующий. Календарь календарем, но для меня водораздел проходит именно по тысяча пятьсот тринадцатому — уж слишком все изменилось после. И те, кто остался, изменились тоже.

Место молодой графини красноречиво пустовало. Невестка затаилась в Западной башне, велев принести к ней мастера Босуэлла. Камеристка доложила вдовой графине, что леди проплакала от волнения весь вечер, но с малышом успокоилась и сказала подать ужин к ней в комнаты.

— Прискорбное неумение владеть собой, — обронила на то леди-мать, поджав губы. — Могла бы и почтить присутствием наших гостей!

Адам улыбнулся, но ничего не сказал. Что ж, понятно, у Хепбернов всё опять не слава Богу. Тем временем наш мастер Хейлс, Патрик, выкрутился со своего места на лавке за ближним столом, протолкнулся к Адаму. Наклонился у того над плечом:

— Не как графа прошу… А как брата!

— Я всё сказал. Ты останешься здесь.

— Я останусь здесь, пока вы будете валить сассенахов?!

— И ты, и Уильям. На вас защита Хейлса, случись что… А валить — это громко сказано. Валить, скорей всего, никого не потребуется. Король Генрих во Франции, у Суррея — тысяч пятнадцать, нас уже вдвое больше. Мы идем просто взмахнуть штандартами, чтоб южане обоссались со страху. И довольно скоро вернемся.

— Эти обоссутся, пожалуй, — проворчал Крейгс, имеющий весьма обширный опыт общения с населением Нортумберленда.

— Благословением Божьим еще и обосрутся вдобавок, — невозмутимо заключил его милость епископ Островов. — Прикажите, что ль, еще оленьих окороков, сестрица!

Треквайр уже верховодил хмельными Хоумами и запевал песню на нижнем конце стола.

Ранним утром седлали коней. Адам шел, как полагается Босуэллу, на белом. Агнесс так и не казала носу из Западной башни, успела ли хоть с мужем проститься? Бог весть. Два тяжелых боевых жеребца — гнедой и рыжий — фыркали друг на друга, взмахивая хвостами, как флагами, для королевского конюшего Крейгса и для епископа Островов, их люди уже стояли в поле за стеной. И флаги, вымпелы, штандарты парили над всем двором, я перечел их снова: Хепберны, Хеи, Хоумы, Хаулетт, Синклер, Треквайр. И только штандарт лорда-адмирала короны еще был свернут, как куколка бабочки, притаился в коконе своего чехла. Он развернется уже в полях Нортумберленда, сея ужас среди сассенахов. Дядя Джордж самолично отслужил мессу, и они переговаривались, спускаясь со ступеней часовни: Адам, уже в дорожном длинном плаще, и дядя Крейгс, и епископ Островов. Через четверть часа, когда пажи облачат их в доспехи, они покинут Хейлс. Подводы с амуницией и провизией уже отправились чуть вперед армии, сборной точкой ист-лотианских был назначен Колдстрим. Когда я смотрел на них, ощущение семьи настигало меня. Три сына было у моего деда, и вот стоят из них двое, разные, но единые, как пальцы одной руки. А следом стоим мы четверо, разрозненные, как листья по осени. Но у Адама, у Патрика, у Уильяма родятся в свой черед сыновья, нас будет много… всех, кроме меня. И только я исчезну.