Чтение онлайн

Вот, еще немного — она заплачет, и я не вынесу. Сделаю что-то, что слишком полно явит ей подлинную природу моего сочувствия. Не отдавая себе отчета в творимом, я взял ее руку и…

Ничего не случилось.

Я держал ее руку в своей, не смея дышать, затем склонился, коснулся ее губами.

Я, пастырь, я, священник, епископ, кому должно склонять голову только перед Христом, склонялся перед любовью, но, Боже мой, мне ведь было пятнадцать! Впрочем, и вся жизнь моя после этого поцелуя была для любви, но не для Христа. Mea culpa. Поцеловал тонкие пальцы, погрел дыханием, поцеловал снова.

— Я постараюсь помочь вам, сестрица.

Столкнувшись посреди двора, леди-мать и леди-невестка разлетелись, как две кометы, от этого удара, в разные концы Хейлса. Агнесс упала и сгорела в часовне, мать вознеслась в свои покои в Восточной башне. Видно, бессонная ночь была тому причиной, что я направился к ней в логово — будь я в рассудке, повременил бы. И горю, и ненависти всегда нужно время — выстояться, осадить яд. Неизвестно, шел я за утешением или с вопросом, ведь нам не выпало поговорить с леди-матерью с той поры, как вернулся Адам и с ним — Треквайр, епископ и Крейгс… Треквайра забрали его люди, увезли хоронить домой, то же стало с телом Синклера, однако у нас овдовела не только тетка, но и сестра — гневная и хищная Джоанна. Одно утешение, Мардж находится на севере, вдали от треволнений войны, совсем неуместных в ее положении — и ее супруг жив, какой бы он ни был. С этими мыслями поднимался я по винтовой лестнице башни, где верхние покои теперь были гнездом матери, так и не переселившейся за год во вдовий дом Крайтона. Я взбирался, почти не глядя под ноги — каждая ступень тут была изучена мной до щербинки — потому и не запинался. Мой братец Патрик всю жизнь отдельно меня терпеть не мог за легкий, бесшумный шаг… А потом я остановился передохнуть под дверью, размышляя, не разумней ли будет все же подняться еще выше, к себе, и прилечь хотя бы на полчаса. Ни утешения, ни вопроса в таком состоянии ума донести до нее я бы не смог.

Но у меня ведь талант останавливаться за дверью.

И едва положил руку на резную панель, чтоб толкнуть и войти, как услыхал приглушенный голос матери:

— Это же было три года назад?

Внутри завозилось что-то, словно большая сова шевелилась в дупле, раздалось бульканье настоев, наливаемых в склянку:

— Выпейте, госпожа. До годовщины еще больше одной луны.

— Я не о том. Три года со дня свадьбы моей дочери. Неспроста это, Элспет.

— Все на свете неспроста, моя госпожа.

— Да. Но… три года с того нашего разговора. И я с тех пор бесконечно проживаю осень, из которой мой муж…

— Отправился вслед за девчонками Драммонд! — прокаркала Элспет. — Туда ему и дорога. Вы долго терпели, моя госпожа, и хорошо, что тогда наконец вступились за мастера Джона.

Меня как громом ударило. Я стоял, похолодев. Вздох матери, раздавшийся следом, разорвал мне сердце:

— За этот грех я и поплатилась. Не зря мне вернули мою вину телами три года спустя. И, Господи милосердный, пусть это будет Твое последнее воздаяние…

Я убрал руку с дверной панели.

Наверное, мне все это снится после ночи бдения.

Такого просто не может быть.

Но к моменту, когда я, цепляясь за толстую веревку поручней, сполз на двор, голова уже обрела способность мыслить. Осторожно, мелкими шагами, чтобы не взболтать и не стошнило, я вынес себя на берег Тайна через те ворота, что возле кухни. Пусть бы и стошнило — вдруг полегчает? Поскользнулся пару раз, спускаясь к воде. Адам всегда так делал, когда искал ответ на свои вопросы — шел за ответом к Тайну. Вот теперь и я… эта мысль меня странно успокаивала, словно водокруты на серой воде впрямь могли дать мне решение. Я стоял, смотрел и дышал — долго, медленно. Люди не то, чем кажутся. Разве в этом есть какая-то новизна? Так было и так будет всегда. Нужно научиться смотреть на камни в ручье, отделяя от взгляда искажение форм, даруемое водой.

Вот то же самое и с людьми.

Мне нужно было подумать. Мне крепко нужно было подумать.

Род утратил старших мужчин, семья обезглавлена. Тетка, невестка, сестра овдовели. Племянник исчез. Братья похожи на псов, которым нельзя ослабить строгого ошейника. Моя мать убила моего отца, чтобы защитить сыновей. Так вот откуда было торжество в ее лице на поминках первого Босуэлла! Я закрыл глаза, отчаянная мысль верещала в висках, как иволга в клетке, без всякой отчетливости. Со стороны, вероятно, казалось, что я молюсь. А мне нужно было подумать, как поступить, но я не успел. Господь не был намерен давать мне передышки.

Тяжелые шаги раздались у меня за спиной. Он мощен был даже в юности, не толст, а именно весом, грузен, опасен, словно медведь. И желтые огоньки в его глазах порой мелькают совершенно медвежьи. Остановился, окликнул:

— Послушай-ка, маленький кардинал…

— Ваше святейшество, — поправил я, открывая невидящие глаза.

На меньшее я был тогда не согласен.

— Ну, нет, — Патрик усмехнулся. — Я поддержу тебя в любом начинании, Джонни, но такого мешка монет не наберется у всей нашей фамилии, хоть до исподнего ободрать, ты же знаешь…

Поддержу? И от своего лица? Что-то новое от моего нового, к сожалению, самого старшего брата.

Он сделал полшага вперед на берег Тайна, я же, напротив, отступил на полкорпуса назад — предпочитаю иметь возможность для удара в спину, когда речь идет о Патрике. Но он тут же разрешил мое недоумение:

— Ты не знаешь, куда увезли мальчишку?

А, вот оно что… горячий ток опасности и запах смерти ударили в ноздри, но уже не за себя, за кровь брата моего. В этот момент я испытал столь острое искушение отпустить ему толчок между лопаток — большего не понадобилось бы на скользкой осенней глине, что несколько мгновений наслаждался одной только мыслью. Течение Тайна особенно коварно в этом месте и в эти дни. В ушах прозвучал голос Адама: «я не стану губить свою душу из-за такого болвана, как мой полусредний брат» — как будто бы это было век назад. Мертвого Адама. Кажется, я до сих пор не верил в это. Адама, который был жизнь сама и первочеловек среди нас.

— Понятия не имею.

— Мать не говорила тебе?

— Нет.

— Скажешь, если узнаешь.

— И не подумаю, Патрик. Уж, во всяком случае, худшему дьяволу в Приграничье скорей, чем тебе.

— Ах, вот как… — черные брови сошлись к переносице скорей с недоумением, но после медвежий огонек мелькнул в темных глазах. — Как бы не поплатиться, Джонни, за эти слова… больше ведь некому тебя выгораживать. Тебе придется смириться с тем, что у тебя теперь другой старший брат, малыш.

Так, как я был искушен похотью, он боролся с жадностью и жестокостью — воистину мы с ним родные братья. И, видя меня выходящим из покоев матери, счел, что я знаю ее секрет. Но знал я совершенно другое! И почти жалел его — всего одна, детская смерть стояла между Патриком и графством Босуэлл, тогда как меня отделяли бы три убийства, тонзура и верность памяти Адама. Мне было пятнадцать, я сильно вытянулся за лето, и хотя не мог тягаться в росте с ним и с Уиллом, никто не сказал бы, что против меня легко выстоять в драке — написание книги для герра Хаальса даром не прошло. Правда, полусредние еще не знали об этом.

— А тебе придется смириться, старший брат, с тем, что Адама действительно больше нет, и теперь я зарежу тебя без малейшего сомнения, не колеблясь погубить бессмертную душу.

Он молчал.

— Ибо вашими стараниями у меня нет души, Патрик Хепберн…

Имя, втройне ненавистное мне.

Имя моего отца, имя моего второго брата, имя моего племянника.

Моя рука откровенно лежала на рукояти даги за поясом — и при первом же угрожающем жесте сталь вошла бы ему в грудь без колебаний. И мне было все равно, что за тем последует… Но Патрик, мастер Хейлс, вдруг расхохотался и шагнул ко мне, похлопал по плечу:

— Достойный ответ, Джон Хепберн, наконец-то достойный ответ!

Он, все еще смеясь, поднимался по склону к воротцам в стене, я же остался на берегу, глядя в водоворот свинцовой, мутной воды в реке, думая только о том, как по-разному понимаем мы человеческое достоинство.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хаддингтон, сентябрь 1513

Волынщики играли новое — «Пробито сердце твое, Адам». Медленно, без спешки двигался мертвый Босуэлл вдоль русла Тайна в свой последний поход в сопровождении лучших из нас — королевского конюшего сэра Адама Хепберна Крейгса и королевского казначея, благочестивого епископа Островов милорда Джорджа Хепберна. Ехали шагом, Уитсом в голове колонны, мы с Уиллом по бокам, охраняя не только тела, но женщин, а Патрик с ребятами из гарнизона Хейлса держался в хвосте. И пока мы так приближались к Хаддингтону, к нам, в наш поток то и дело вливались ветви фамилии — из Болтона, Бинстона, Ролландстона, Крайтона, Крейгса… Не было только ваутонских. Все же, в ком горела честь рода, присоединялись, чтобы проводить главу семьи на обратную сторону Луны. Мне всегда казалось, что для Хепбернов должно быть отдельное вместилище именно там, за гранью смерти. Потому что куда нам, Господи, в рай…