Смеркается. Над дремлющей усадьбойМорозный вечер стынет в синей мгле,Но ярко окна светятся у папы.Он в кресле перед письменным столом,Темнобородый, с ясными глазами,Сверяет летописные столбцы.На полках книги, древние монеты.В простенках ружья, птичьи чучела,А на полу медвежья шкура. ПапаМеня ласкает, треплет по щеке.Пробило восемь.Отправляюсь к маме.У ней пасьянс разложен при свечахНа столике. Задумчивой улыбкойОзарены спокойные глаза.Перед иконой теплится лампадка.– Ты был большой проказник и шалун.Бывало, только няня отвернется,Хватаешь со стола кувшин и нуЛить молоко по всем углам. ЗатоНе знал капризов. Терпеливым былКо всякой боли. А таких на светеСтраданья ждут. Боюсь я за тебя.1942
"Ночь зимняя не спит, припав к окну столовой..."
Ночь зимняя не спит, припав к окну столовойИ глядя мне в лицо. Какой уютный жарОт лампы пламенной, от печки изразцовой.Как радостно шумит и блещет самовар.И папа, сев за чай в своем кафтане теплом,«Серебряного» том, не торопясь, раскрыл.Ночь стонет жалобно и жмется к мерзлым стеклаНо треск веселых дров ее рыданья скрыл.Про доблесть древнюю читает милый голос,А мамин самовар приветливо поетО том, что в эту ночь прозябнет новый колос,Что будет урожай расти из года в год.1942
"Жизни твоей восхитительный сон..."
Жизни твоей восхитительный сонДетская память навек сохранила.Что же так тянет к тебе, Робинзон,В чём твоя тайная прелесть и сила?В белый наш зал ухожу я с тобой,К пальмам и кактусам взор устремляя,Слышу вдали океана прибой,Бег антилопы и крик попугая.Мало отрады от пёстрых картин:Небо изменчиво, море тревожно.Да, но на острове был ты один,В этом тебе позавидовать можно.1942
"Тяжелый том классических страниц..."
Тяжелый том классических страниц.Каким предчувствием взыграло сердце,Когда для их правдивых небылицОткрылась в нем таинственная дверца!И породнились с русской старинойСоздания Гомера и Шекспира,И властно загремела надо мнойЧужих поэтов царственная лира.Пускай забит балкон, пускай закатРазводит по снегам узор павлиний:На сердце у меня ручьи звенят,Порхают бабочки, цветут пустыни.1942
"Крестная этой весной привезла..."
Крестная этой весной привезлаКнигу о Роберте, Генрихе, Риде,И о Гризельде, что верной была,И о могучем красавце Зигфриде.Гребень дракона и грива коня,Кубки, мечи, ожерелье, тарелки.Фауста жребий увлек бы меня,Если бы не было дьявольской сделки.Долгие дни незаметно прошли.С книгой бегу в золотую аллею.Падают листья, летят журавли,Поздние мухи кусают мне шею.1942
"Тридцатое число. Ноябрь уж исчезает..."
Тридцатое число. Ноябрь уж исчезает,И девяностый год готовится пройти,А из Москвы журнал внезапно приезжаетВ наш деревенский дом по санному пути.И я схватил его, урок французский бросив.Кружилась за окном серебряная пыль.Вот гордый Николай и юный Франц Иосиф,Вот сказка Данченки, вот Салиаса быль.О, как взволнован я «Сентябрьской розой» Фета!Волшебные стихи читает мама вслух.Лампадка, тишина, смесь сумрака и света,За голубым стеклом алмазный вьется пух.1942
"Нет, этот сон не снится..."
Нет, этот сон не снится.Как искуситель-змей,Он вечно шевелитсяНа дне души моей.В нем солнца взор лучистый,В нем голубая тишь,Над гладью золотистойСияющий камыш.Забытые дорога,Родные берега,Волшебные чертога,Веселые луга!Младенчество и детствоВолнуются в груди.Былых веков наследствоКивает мне: гляди.И в мимолетных взорахОно пережито,Как призраки, которыхНе воплотит никто.1929 (1935)
"У широкого дивана..."
У широкого диванаДолговязые часы,За часами тараканаОсторожные усы.Скучно розовой невесте.Там, в окне, недвижный бег,И дрожит на синей жестиГолубой далёкий снег.Вдруг звонок: она вскочила,Покраснела, ожила,Занавески опустила,Заглянула в зеркала,Поиграла с сонной кошкой,Передвинула диван,Под её упругой ножкойЗвонко щёлкнул таракан.1929 (1935)
"В твоих стихах мое трепещет детство..."
В твоих стихах мое трепещет детство,К счастливой родине припав на грудь.Не ты ли мне помог принять наследствоИ на тропу заветную свернуть,Помог развеять облака печали,Что сердце мучили и волновали?В твоих стихах краса и мощь природы:Болотный пар, шептанье тростников,Курган в степи, ручья живые воды,Крик журавлей, вечерний гул жуков!Но, красоте мгновенной гимн слагая,Стремилась к вечности мечта благая.В твоих стихах у девушки прелестнойС холста глядят ожившие черты.Она тебе с улыбкою чудеснойПередала нездешние цветы.И ты, певец, внимал, склоняясь долу,Земной любви к небесному глаголу.В твоих стихах отрадна жизни ноша:Рокочут гусли, шутит Грозный Царь,С царевной в челноке плывет Алеша,Смеются витязи, поет косарь.Над ними небо в солнечной лазури.Здесь тишина, здесь нет грозы и бури1929(1930, 1935)
"Я выдержал экзамен; уж на мне..."
Я выдержал экзамен; уж на мнеС гербом фуражка, новенький мундир.Вдоль стен нижегородского КремляТропинкой пробираюсь на Откос.Однообразный бесконечный вид!Осенней Волги пасмурная дальСлилась с простором мутно-голубым.Внизу стучит и дышит пароход,Рыбачья лодка мчится по волнам.Уж догорает слабая заря.Вечерний жук мелькнул и вновь исчез,Вдали шарманка затянула вдруг«Дунайских волн» томительный мотив.Однако скоро семь: пора домой.
УЧИТЕЛЯ
<Г. Г. ШАПОШНИКОВ>
Пушистая белеет борода,Сияет ясный взор проникновенно-мирный,Губа прижата пальцем, и всегдаЗастегнут наглухо сюртук мундирный.К обедне в праздник: лента и звезда.Домовой церкви блеск, и хор, и голос клирный.Ряды учеников. О, райский миг, когдаЗа херувимской дым потянется эфирный!– Гаврил Гаврилыч, почему семи-угольник пишут с восьмеричным «и»?Ты, пальцем ус прикрыв, ответствовал мне: «Дельно».Директор-умница, директор-педагог,Порядок ты любил, порядок ты берег.И час его конца сразил тебя смертельно.1942