Чтение онлайн

Теперь слово берет император. Говорит тихо и медленно, его голос едва слышен.

Заканчивает. Слава богам, можно поесть! Слуги начинают разносить блюда. В зале начинает звучать музыка — томный перебор струн и нежная флейта, а между столами появляются танцовщицы в ярко-алых полупрозрачных туниках, расшитых золотыми нитями и звенящими монетками.

Энсли смотрит прямо перед собой, его лицо выражает лишь вежливую заинтересованность этим ярким зрелищем. Я тоже стараюсь смотреть на танцовщиц, хотя мои мысли заняты едой, которая наконец-то появляется на столе: запеченный до хрустящей корочки поросенок с яблоком во рту, фазаны, украшенные собственными перьями, паштеты в форме замысловатых замков, салаты из зелени и диковинных фруктов. Я сбита с толку поведением мужа. То, что было в карете, до нападения… то, как он заботился обо мне… как мы ехали вдвоем на одной лошади… Все это время его поведение было наполнено непривычной, неожиданной теплотой. И это возвращение вызывающего равнодушия, едва мы переступили порог дворца.

Сейчас Энсли сконцентрирован на танцах или делает вид, что сосредоточен. Ни разу даже не взглянул на меня. Меня словно нет.

Я тоже концентрируюсь на танце: на круглых золотых гонгах в руках музыкантов, на белых, словно рис, лицах танцовщиц, их алых губах и ярко-розовых щеках, которые выглядят так, будто их ошпарили.

Красное, белое, золотое кружится перед моим взором… Картинка в Лизиной книге… В голове проносится мысль, очередное воспоминание о будущем, леденящее понимание того, что сейчас случится. Это озарение совпадает, тонет в пронзительных криках испуганных гостей.

Самая известная танцовщица империи, та, что танцевала перед Дариусом, вдруг замирает, ее движения становятся судорожными, и она падает, как сломанная кукла, прямо на стол перед императором, разметав серебряные кубки и фрукты. Из уголка ее ярко-красных губ на белоснежную скатерть стекает тонкая струйка темной крови.

Танцовщица извивалась именно перед императором. И Дариус, показывая, что танец ему нравиться, угостил красавицу вином из своего кубка. Обычная традиция, ничего не значащая... Так надо.

На этот раз дань традиции спасла императору жизнь — отравленное вино первой попробовала танцовщица, и сразу упала замертво.

Крики, суматоха, паника...

— Защищайте императора!

Минуту назад лицо Энсли было сосредоточенным и расслабленным одновременно, а глаза лучились удовольствием...Сейчас его выражение злое и строгое, даже черты стали резкими.

Фаларион встает прямо на стол, и через секунду оказывается в суматохе возле императора. При этом, роняет вазу с цветами, и жидкость из нее мочит мои атласные башмаки, обжигая ступни холодом. Отодвигаюсь, но вода догоняет.

Гости спешат к выходу, но их не выпускает охрана...Возле монаршего стола продолжается сумятица.

Вижу бледное несчастное лицо Альена — он подал императору отравленное вино, значит, он и преступник.

Жалко принца до невозможности — знаю, что не он виноват. И знаю кто отравитель. Но рассказать не могу — откуда мне это известно, если только я не участвую в заговоре?

Так что, бедному Альену не помогу.

Возвращается Энсли, в сопровождении нескольких стражников, и велит мне отправляться домой.

— Айк проводит! — говорит он мне, и снова отправляется к императору.

А я, в сопровождении солдат, ухожу из Цветочной Гостиной, оставляя за собой мокрые следы.

...В карете Таня без умолку верещит — не знает точно, что случилось, но знает, что—то нехорошее.

Мне не до нее — переживаю из-за Альена, и из-за того, что не могу ему помочь.

Но, поразмыслив, решаю, что переживаю зря. Да, невинно пострадавшего принца жалко, но пострадает то он не сильно и недолго!

На время расследования принцу запретят покидать его покои, и все! Посидит взаперти, не развалится!

Больше волнуют мои собственные дела. Как мог муж отправить меня домой одну, пусть и под охраной, пусть и с Виттоном, зная, что могут напасть разбойники? Для чего самому Фалариону оставаться во дворце?

Казалось, между мной и Энсли все налаживается. Думаю, он не любит жену, как человека, но как к женщине его к ней тянет. Однако, при Камиле обо мне забывает...И домой отправил одну...

Поглядываю на стены кареты, со следами от стрел, и трясусь от страха до тех пор, пока за нашим экипажем не закрылись ворота поместья.

Здесь уже другие заботы — спешу проведать юную разбойницу и ее отца. Они содержатся в так называемой темнице — низком каменном здании за конюшней. Охраняет всего один стражник. Всего один — но мне то что с того? Не смогу их освободить все равно.

По моему приказанию охранник отмыкает здоровенный замок, и впускает меня внутрь. А я размышляю, как бы ключ заполучить. Приметный такой ключик, здоровый, как и сам замок.

Арестованные кидаются мне в ноги с благодарностями. Ну, это лишнее! Убеждаюсь, что отец и дочь в порядке, и отправляюсь в свои покои — придумывать план их освобождения.

Только вернувшись к себе, вспоминаю об одном поручении, данном Тане. И спрашиваю ее, где письма, которые велела отнести в карету. В экипаже их не видно...

— Я там оставляла! — сообщает служанка — Там они, в карете! Мы не заметили!

— Их нужно сжечь! — велю я.

— Пойду найду! — кивает Таня.

Но я ее останавливаю — сначала надо поесть. Я так и осталась голодной... Отправляю Таню на кухню, на поиски еды, присаживаюсь на кровать, и нечаянно засыпаю, так ее и не дождавшись...

— Госпожа! Миледи!

— А? Что? — подскакиваю на кровати — Таня! Что ты орешь, бестолочь? Разве можно так пугать?

— Миледи! Генерал вернулся, злой—презлой, и идет к Вам!

Злой на меня? Не за что, вроде...Или решил обвинить и в попытке отравления императора?

Энсли влетает в спальню, и судя по его лицу, он в ярости. Хватает Таню за рукав и вышвыривает из покоев.

Ой, мамочки!

— Как смеешь предавать семью, и выдавать наши тайны? — рявкает муж, и кидает мне в лицо пачку бумаг. И конвертов, которые бьют сильно и резко, словно ладони. Будто пощечины... А один картонный прямоугольник царапает кожу...

Вскрикиваю, и закрываюсь руками.

— Предателям наказание известно — смерть! — орет Энсли.

— Это не я писала! — бормочу в отчаянии, сдерживая рыдания — У меня и почерк другой! Не я!

— Опять врешь и отпираешься? — рычит муж и велит кому-то — Десять ударов кнутом!

А я уже не сдерживаюсь, и плачу — от боли, от обиды и унижения, и от страха из-за предстоящего наказания.

— На рассвете, на площади! Десять ударов! — повторяет Энсли, и уходит.

А я продолжаю реветь.