Чтение онлайн

Бугай, — зло подумала она, наклоняясь к раковине и старательно умываясь ледяной водой, смывая жар и смущение. Вот надо же было встать в проходе и распространять там свои альфа-флюиды!

Взгляд на наручные часы заставил её вздрогнуть. Через пятнадцать минут должен подъехать Грег, чтобы увезти её обратно.

Дом.

Мысль об этом месте, которое для других хранитель очага и покоя, накрыла её тяжёлой, привычной волной тоски. Для неё дом был тюрьмой. Тюрьмой с высокими каменными стенами, множеством глаз, которые постоянно следили, оценивали, пожирали взглядами, и ждали. Ждали, когда она, ошибётся. Только потому что родилась не сыном.

Селеста подняла глаза на своё отражение в зеркале. Холодные, небесно-голубые глаза, слегка влажные пряди белоснежных волос. Это лицо отец ненавидел больше всего на свете. Лицо его истинной, её матери. Женщины, которую она никогда не видела и о которой знала лишь одну сухую, жестокую фразу: «Погибла в родах».

Схватив сумочку с подоконника, она вышла в коридор, решительно направившись к выходу. Но, спускаясь по широкой лестнице, она замерла.

Чёрт подери…

Мстислав стоял внизу, в холле, облокотившись мощными руками о подоконник. Он стоял вальяжно, расставив длинные, сильные ноги, будто это была его личная территория, которую он только что застолбил.

Боже, Селеста никогда не считала себя маленькой. Как и все женщины-оборотни, она была выше человеческих стандартов, крепче сложена. Но рядом с этим гигантом она ощущала себя хрупкой, почти игрушечной.

Этот здоровяк был выше её отца, а Адар Бестужев отнюдь не низок. Мстислав же был где-то под два метра мрачной скрытой силой. И сейчас из-под полуприкрытых век он целился в неё своими тёмно-зелёными, хищными глазами.

Взгляд его был медленным, собственническим. Он скользнул по её ногам в белых гольфах, прошёлся по линии юбки, надолго задержался на груди, а затем вернулся к лицу. Девушке захотелось скрестить руки на груди, спрятаться. Настолько физическим, осязаемым было это касание. Он уже трогал её этим взглядом.

Жар снова ударил в щёки. Гордо вскинув подбородок, прошла мимо, не удостоив его даже мимолётным взглядом. Не доставит ему удовольствия. Не покажет, как он её взволновал.

На парковке её уже ждал знакомый чёрный автомобиль. Селеста скользнула на заднее сиденье, тяжело выдыхая.

— Ну как, первый день? — раздался спокойный, немного хрипловатый голос с водительского места.

— Очень… напряжённый, я бы сказала.

Грег, её личный водитель. Сухопарый, старый оборотень с лицом, изрезанным морщинами-дорожками, усмехнулся, и его взгляд в зеркале заднего вида стал по-отечески тёплым. Этот человек был ей роднее кого бы то ни было. Он возил её с детского сада, потом в школу, терпеливо помогал с уроками, когда отец лишь требовал безупречности, заплетал первые неумелые косички и всегда, всегда был на её стороне. Он был тихой гаванью в её личном, бушующем море.

Дорога до особняка пролетела в молчании. Грег понимал — ей нужно было прийти в себя. Машина миновала массивные кованые ворота, проползла по идеально прямому гравийному подъезду и замерла у парадного входа, похожего на вход в музей или мавзолей.

Селеста шагнула в прохладный, гулкий мраморный холл, нацеливаясь пройти напрямик, по лестнице в свою комнату. Но путь ей преградил голос. Низкий, ровный, лишённый интонаций.

— Селеста.

Она остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену. В полумраке гостиной, в глубоком кожаном кресле у камина, сидел её отец. Адар Бестужев.

— Подойди.

Она повиновалась, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он не спеша поднял на неё глаза. Взгляд цепкий, аналитический, лишённый родительской теплоты. Медленно просканировал её с ног до головы. Он задержался на гольфах, на юбке, на расстёгнутой на одну пуговицу блузке.

— Ты в институт ездила или на блядки? — его голос был тихим, но каждое слово падало, как отточенная сталь. — Что ты на себя напялила? Ты наследница клана волков, а вырядилась, как девка с трассы. Сними это немедленно. И завтра оденься нормально. Как подобает.

От этих слов Селеста побелела. Казалось, воздух выбили из лёгких. Она не нашла, что ответить. Просто резко развернулась и почти побежала к лестнице, чувствуя, как комок унижения и ярости подступает к горлу.

В своей комнате она захлопнула дверь и прислонилась к ней, глотая злые, беспомощные слёзы. Дрожащими руками стала стаскивать эти чёртовы гольфы, эту чёртову юбку. Что в них было такого? Это была её школьная форма! В ней она ходила одиннадцать лет! Что изменилось теперь, когда она надела её в институт? Ничего. Абсолютно ничего. Просто ему было неугодно. Ему было вечно неугодно всё, что касалось её.

Он всегда хотел мальчика. Всегда. Она была для него живым укором, бельмом на глазу, как он однажды, в пьяном гневе, и высказал. А о её матери… она ненавидела его за те слова, которыми он отзывался о ней. «Не на что не способная человеческая тварь. Не смогла родить сына, ещё и сдохла». Лютой, бешеной яростью ненавидела.

И тут, стоя посреди комнаты, она вспомнила. Ей было пятнадцать. Сильнейшее отравление, жар, ночь. Лето стояло невыносимо душное, и она, вся в поту, открыла окно. Огромная, жёлтая, зловещая луна висела над лесом. И она увидела его.

Адар, смертельно пьяный, шатаясь, шёл от особняка к кромке леса. Там рос небольшой, худощавый, кривобокий дубок. Странный гость среди сплошных елей. Поговаривали, он посадил его сам, но зачем — никто не знал. Спросить же Адара никто никогда не решался.

Она видела, как отец подошёл к дубу, ухватился за его хлипкий ствол и… обрушился на колени. Он не плакал. Он выл. Тихим, надрывным, полным абсолютного отчаяния воем, от которого кровь стыла в жилах даже на расстоянии. Потом встал, отряхнулся и, не оглядываясь, той же пьяной, шатающейся походкой побрёл обратно в дом. Наутро он был холоден, корректен и беспощаден, как всегда. Никто, кроме неё, под светом той жуткой луны, не видел, как глава клана сибирских Волков рыдал, обняв одинокое дерево.

Селеста грустно усмехнулась, вытирая последнюю предательскую слезу с щеки. Что под тем дубом? Памятник? Могила? Часть души её матери, которую он похоронил вместе с ней? Она не знала. Она и имени её не знала. Никто не знал о истинной Адара. Считалось, что он скрывал волчицу потому, что та слаба здоровьем была еще и волченка под сердцем носила и глава клана боялся, что ей кто-нибудь навредит.

А на деле он прятал грязный и позорный по его мнению секрет. Ненавидел всех вокруг и себя. Селеста знала одно: его ненависть к ней и его безутешное горе были двумя сторонами одной медали, которую она была обречена носить.