Чтение онлайн

И я улыбнулась. Настоящей, широкой, чуть счастливо-испуганной улыбкой.

— Всё в порядке, — выдохнула я. — Просто… её время пришло.

Я повернулась, скидывая одеяло. Движения были неуклюжими, тело тяжелым и непослушным.

— В шкафу, на нижней полке, моя родильная сумка. Посмотри, чтобы всё было на месте.

Сириус замер на секунду. Его мозг, всегда такой быстрый и расчётливый, казалось, завис, перегруженный информацией.

— Уже? Но… это же слишком рано, Майя, — произнёс он глухо, и в его голосе была растерянность, которая пробивала мне сердце.

Через метку я чувствовала, как его страх, острый и дикий, бьётся в такт моему собственному волнению.

— Нет, — сказала я мягко, но твёрдо, пытаясь встать. Он тут же подхватил меня, его руки стали моей опорой. — Срок как раз подошёл. Оставалось всего пару дней. Это мелочи. Пора.

Следующие минуты превратились в стремительный, немного сюрреалистичный хаос. Сириус, преодолев первоначальный шок, действовал с точностью хорошо отлаженного механизма. Он крикнул вниз Селесте, голосом, не терпящим возражений. Пока я, держась за спинку кровати, переживала очередную, более продолжительную схватку, он проверил сумку.

Селеста влетела в комнату, её лицо было сосредоточенным, без следов паники.

— Машина уже у подъезда. Врач в «Лунной сонате» предупреждён. Всё готово.

Поездка в роддом промелькнула как в тумане. Я сидела на заднем сиденье, прислонившись к Селесте, которая тихо и монотонно гладила мне руку, что-то успокаивающее бормоча. Сириус вёл машину. В зеркале заднего вида я ловила его взгляд. Алый, горящий, прикованный то к дороге, то ко мне. Он не говорил ничего. Но через метку чувствовала как он переживает.

Отделение, куда нас направили, было больше похоже на люкс-апартаменты, чем на больницу. Тишина, мягкое освещение, отсутствие больничных запахов.

Но когда меня переложили на каталку и медсестры, улыбаясь повезли по длинному коридору, реальность больницы настигла. Стальные двери, мигающие лампочки аппаратов, запах антисептика.

Сириус шёл рядом, не отрывая от меня руки. Его ладонь была горячей и влажной. Когда мы подъехали к дверям родильного блока, его остановила пожилая, но крепкая акушерка с добрыми глазами.

— Господин Бестужев, дальше — только для мамы. Вас проводят в предродовую, рядом. Вы будете в курсе всего.

Он замер, и я увидела, как по его лицу пробежала судорога почти животного протеста. Его зверь внутри рвался быть рядом, защищать, контролировать. Но он был также и мужчиной, который понимал правила этого человеческого мира в данный момент. Он сжал мою руку так, что кости хрустнули, наклонился и прижал губы к моему лбу.

— Я за дверью. Ничего не бойся.

Его губы дрожали.

— Я люблю тебя, — успела прошептать я, прежде чем каталку тронули, и дверь закрылась, отделив его от меня.

Потом я сосредоточилась на дыхании, на образе его лица, на ощущении нашей дочери внутри, которая тоже трудилась, пробивая себе путь навстречу жизни. Через метку я чувствовала его ярость, его беспомощность, его концентрированную волю, которая была направлена на меня, будто могла физически поддержать.

И вот я лежала на родильном кресле, в ярко освещённой стерильной комнате. Тело действовало помимо моей воли, подчиняясь древнему, могущественному ритму. Боль стирала границы, время, страх. Оставалась только одна цель. Помочь ей. Привести её в этот мир.

Передо мной появилась акушерка, что не пустила Сириуса. На её лице была мягкая, ободряющая улыбка. Она натягивала стерильные перчатки до локтей, её движения были неторопливыми и уверенными.

— Ну что, мамочка, готовы? — спросила она, и её голос звучал как самый добрый и мудрый голос на свете.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как новая, сокрушительная волна нарастает изнутри. Я встретилась взглядом с врачом, который стоял рядом, кивнула ей, а потом перевела взгляд на потолок, будто могла сквозь него увидеть того, кто ждал за дверью.

— Пора, — выдохнула я, и в этом слове не было ни страха, ни сомнений. Была только любовь и нетерпеливое ожидание.

И мир сузился до яркого света.

Тишина, наступившая после финальной, вселенской волны усилия, была оглушительной. Я лежала, прилипшая к мокрой от пота простыне, и просто дышала. Каждый вдох казался отдельным, величайшим достижением. Мир состоял из белого потолка, приглушённого света и странной, звенящей пустоты внизу живота, где ещё секунду назад бушевала целая жизнь.

Потом раздался звук. Слабый, недовольный, похожий на писк птенца, но такой ясный и такой… живой. Он разрезал тишину, и всё внутри меня сжалось в тугой, сладкий узел.

Врач, пожилой мужчина с усталыми, но добрыми глазами, подошёл ко мне, держа в руках белый, стерильный свёрток. В его движениях была торжественная осторожность. Из складок ткани выглядывало крошечное, красноватое личико, сморщенное от негодования на весь этот шумный, холодный и яркий мир.

К врачу подошла акушерка, что руководила процессом. Она тихо, с лёгкой усмешкой в голосе, спросила:

— Ну что, запускать его? Он скоро дверь вынесет вместе с косяком. Бьётся как шмель в стекло.

Врач закатил глаза, но в его взгляде мелькнуло понимание. Он посмотрел на меня, перекладывая драгоценный свёрток в более удобное положение.

— Темпераментный у вас муж, Бестужева. Альфа, целого клана. Сила воли… ощутима даже сквозь бронированную дверь. Мы кстати её как раз для него поставили.

Я слабо усмехнулась, не в силах вымолвить ни слова. Про бронированную дверь неожиданно было, но тут все знали что рожаю я точно в этой клинике. Подстраховались.

Всё моё существо, всё внимание было приковано к маленькому комочку в его руках. Я протянула руки, и мне тут же, с бесконечной бережностью, передали мою дочь.

Она была маленькой. Совершенно невесомой и бесконечно хрупкой. Маленькая, вся в светлом, с белым пушком на головке. Она открыла глаза. Непонимающие, мутно-серые, как два озерца в тумане, и уставилась прямо на меня. Потом морщинка между крошечными бровями углубилась, пухлые губки скривились в явном недовольстве, и она тихонько, жалобно захныкала.