Чтение онлайн

Наконец, тогда же, в ноябре 1955 года, состоялись официальные визиты советской парламентско-правительственной делегации, которую возглавили Н. А. Булганин и Н. С. Хрущев, в три дружественных страны: Индию, Бирму и Афганистан. Сначала самолет с членами советской делегации из Москвы через Ташкент проследовал в Дели, где прошли переговоры с первым президентом Индии Раджендром Прасадом, которого Н. С. Хрущев назвал «пожилым человеком мрачного вида», «неприязненно отнесшимся к нашей делегации» [465] , а затем и с главой индийского правительства Джавахарлалом Неру, с которым «у нас» сразу же сложились очень «доверительные отношения». После первого раунда переговоров советские гости в сопровождении членов индийского правительства под «охраной» самого главы КГБ СССР генерала армии И. А. Серова совершили поездку по Индии и посетили Калькутту, Бомбей, Мадрас и даже по личной просьбе самого Дж. Неру Кашмир, который был давним «яблоком раздора» с соседним Пакистаном. Затем советская делегация посетила соседнюю Бирму, где почти 10 лет шла ожесточенная Гражданская война как между самими штатами, так и между разными политическими силами, в том числе коммунистами, гоминдановцами и националистами. Тем не менее Н. А. Булганин и Н. С. Хрущев провели очень продуктивные переговоры с главой правительства У Ну и подписали первый в истории двух стран Договор «О дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи». Наконец на обратном пути в Москву члены советской делегации приземлились в Кабуле, где встретились с королем Мухаммедом Захир Шахом и премьер-министром Мухаммедом Даудом, никогда не скрывавшими своих дружеских и просоветских настроений.

По итогам этого продолжительного визита 29 декабря 1955 года Верховный Совет СССР даже принял отдельное Постановление, где прямо говорилось о том, что «в результате поездки товарищей Булганина Н. А. и Хрущева Н. С. сделан новый большой шаг в укреплении дружбы и сотрудничества СССР с великой Индией, Бирмой и Афганистаном в борьбе за мир, ликвидацию «холодной войны» и дальнейшую разрядку международной напряженности»; что в ходе этого визита «вновь подтверждено единство целей и стремлений наших государств в коренном вопросе международной жизни — в вопросе о сохранении и укреплении мира»; и, наконец, что «важным итогом поездки товарищей Булганина Н. А. и Хрущева Н. С. в страны Азии составляют также достигнутые с этими странами соглашения о расширении торговли, экономических, культурных и других связей, основанных на принципе равенства и взаимной выгоды, без навязывания каких-либо обязательств политического или военного характера» [466] .

Как известно, в феврале 1956 года состоялся XX съезд КПСС, который дал мощный импульс критике «сталинского культа» и официально провозгласил принципиально новый внешнеполитический курс СССР на «мирное сосуществование государств с различным общественным строем», что до сих пор неоднозначно оценивается в историографии. Так, по устоявшемуся мнению многих авторов (А. Д. Богатуров, В. В. Аверков, М. М. Наринский, И. А. Челышев [467] ), именно решения XX съезда стали превосходным стимулом к обновлению всей советской внешнеполитической доктрины, базой для которой теперь стала идея «мирного сосуществования», якобы вполне созвучная и «ленинским принципам внешней политики», заложенным в Декрете «О мире», и буддистским принципам «Панча шила», которые стали основой политической программы Бандунгской международной конференции, которая положила начало «Движению неприсоединения» в апреле 1955 года. Но, по мнению их оппонентов (Ю. Н. Жуков, А. В. Пыжиков, А. А. Зиновьев, А. Ф. Ортис, С. Г. Кара-Мурза [468] ), все решения, принятые на XX съезде партии, мало повлияли на изменение советской внешнеполитической доктрины. Однако именно они крайне негативно сказались на международном авторитете СССР, привели к болезненному расколу в рабочем и коммунистическом движении во всем мире, к очень серьезным разногласиям в самом социалистическом лагере, а также стали одним из главных элементов злобной психологической войны против СССР. Хотя, по мнению тех же А. Д. Богатурова, В. В. Аверкова, М. М. Наринского и многих других авторов, принцип «мирного сосуществования» в тогдашней хрущевской упаковке не был простым воспроизводством ленинских идей, поскольку в нем содержался целый ряд важных новаций:

1) Новая платформа внешней политики СССР закрепляла отказ от прежнего сталинского тезиса «о неизбежности новой мировой войны». Напротив, акцент был смещен на возможность длительного периода международного развития, для которого, вероятнее всего, будет характерно отсутствие больших войн как между социалистическими и капиталистическими странами, так и между самими странами капитализма.

2) В хрущевской обертке сам принцип «мирного сосуществования государств с различным общественным строем» предусматривал чрезвычайно сильный акцент на продолжении идеологической борьбы с империализмом. Более того, сам этот принцип стал прямо трактоваться как «специфическая форма классовой борьбы во всемирном масштабе», которая будет сочетать в себе разные компоненты: и мирное сотрудничество с империализмом в торгово-экономической сфере, и политический диалог во имя поддержания мира и разрядки всей международной напряженности, и одновременно бескомпромиссную борьбу идей и всемерное отстаивание явных преимуществ «социалистического образа жизни» и всех иных экономических и социальных достижений «мировой системы социализма».

3) Сам принцип «мирного сосуществования», конечно, никоим образом не отменял марксистско-ленинской догмы о «неизбежной гибели капитализма» и грядущем «торжестве коммунизма во всем мире». Более того, советская внешнеполитическая платформа разрешала это противоречие между идеей мирного сотрудничества с империализмом и тезисом о его «исторической обреченности» через традиционный постулат о непрерывном «обострении внутренних противоречий» всех буржуазных обществ и их «органических пороках». Капитализм как общественный строй и элемент международных отношений должен был неизбежно исчезнуть в силу естественного саморазрушения, причиной которого должны были стать присущие ему внутренние классовые, причем сугубо антагонистические или неразрешимые, противоречия между пролетарскими массами и узкой буржуазной политической и экономической элитой этих стран. Таким образом, основная задача Советского Союза состояла не в вооруженной борьбе с противостоящим ему общественным строем, а в мирном экономическом соревновании с ним и публичной демонстрации преимуществ советского образа жизни и справедливого экономического строя.

В последующие годы платформа «мирного сосуществования» была развита и дополнена целым рядом новых положений, которые были обобщены в новой Третьей программе партии, принятой в октябре 1961 года на XXII съезде КПСС. Отныне теория советской внешней политики была «обогащена» еще двумя важными положениями: во-первых, новым тезисом о том, что само содержание современного исторического процесса определятся переходом большинства государств и народов от капитализма или докапиталистических форм хозяйствования непосредственно к социализму; и, во-вторых, тезисом о «трех революционных силах» современности: мировой соцсистемы, национально-освободительного движения народов бывших колониальных и зависимых стран и всего рабочего и коммунистического движения развитых капиталистических государств, которые были официально провозглашены союзниками СССР на международной арене [469] .

Таким образом, новая советская внешнеполитическая доктрина, творцом которой был Н. С. Хрущев, возомнивший себя новым «классиком» марксизма-ленинизма, в принципе, не отказалась от самой идеи непрерывности «мирового революционного процесса». Однако теперь акцент был смещен на развитие иных, по большей части сугубо мирных, а не революционных трансформаций капитализма в социализм.

Конечно, нестабильность в мире воспринималась советским руководством как неотъемлемая часть международных отношений. Вместе с тем отношение к этой нестабильности даже в ее самых ярких революционных проявлениях как к норме международных отношений в теории, вовсе не исключало стремления Москвы поддерживать международную стабильность на практике, если эта стабильность отвечала советским интересам. Поэтому главными принципами советского подхода в своих отношениях со всеми западными державами, и прежде всего, конечно, с США, были: во-первых, уход от любого прямого столкновения, кроме случаев прямого нападения на территорию СССР или союзных держав по Варшавскому договору; во-вторых, отказ от эскалации тех региональных конфликтов, которые могли легко перерасти в глобальный конфликт с США и их сателлитами по блоку НАТО; в-третьих, сохранение диалога со всем буржуазным миром по ключевым международным проблемам; и, наконец, в-четвертых, укрепление существующей биполярной системы как основного средства закрепления преобладания СССР и США в региональных делах и мировой политике в целом.

Известные решения, принятые на XX съезде партии, а затем и Постановление ЦК «О преодолении культа личности Сталина и его последствий» вызвали широкий резонанс во всем мире, в том числе в странах социалистического лагеря. Поэтому, как полагают целый ряд историков (Г. М. Адибеков, Ю. В. Аксютин, А. С. Стыкалин, Л. Марсон [470] ), вскоре после окончания съезда и накануне официального визита в Югославию, во второй половине апреля 1956 года высшее советское руководство по предложению Н. С. Хрущева предприняло важный шаг по «демократизации» своих отношений с коммунистическими и рабочими партиями социалистических держав и распустило Коминформ, который, по их мнению, был своеобразным инструментом диктата Москвы в международном коммунистическом движении и во всех странах соцлагеря. Затем в качестве открытой демонстрации своей решимости изменить прежние подходы во всей внешней политике в начале июня 1956 года в отставку был отправлен министр иностранных дел СССР В. М. Молотов, и новым главой внешнеполитического ведомства страны стал один из главных идеологов нового хрущевского курса и его тогдашний фаворит Дмитрий Трофимович Шепилов.

Между тем все эти решения вызывали крайне неоднозначную реакцию в других коммунистических партиях. Прежде всего, они были с нескрываемой тревогой и явным недоверием встречены в Китае, где в те годы создавался собственный культ личности председателя ЦК КПК Мао Цзэдуна. Пекин фактически не принял нового ревизионистского курса Н. С. Хрущева и крайне подозрительно отнесся ко всем его попыткам добиться зримого улучшения отношений с западными странами на основе доктрины «мирного сосуществования». Еще более критически новый хрущевский курс оценило албанское руководство во главе с Энвером Ходжей, которое сразу не приняло новой линии Москвы на преодоление сталинского культа. Более того, резкое раздражение в Тиране вызывало слишком рьяное желание Н. С. Хрущева примириться с маршалом И. Броз Тито, которого албанские власти считали главным врагом своего режима [471] . В этой ситуации, на почве общего неприятия нового курса советского руководства, началось стремительное сближение двух стран. Этот раскол в социалистическом лагере вскоре приобретет еще более острый характер и в конечном счете выльется не просто в идеологический спор трех компартий, а в фактический разрыв дипломатических отношений с Пекином и Тираной. Во многом вина за такое катастрофическое развитие событий лежала на Н. С. Хрущеве, который своим откровенно хамским поведением просто спровоцировал обострение конфликта трех государств на двух Совещаниях рабочих и коммунистических партий социалистических стран, проходивших в Москве в 1957 и 1960 годах. Хотя, конечно, нельзя сбрасывать со счетов не менее вызывающее поведение Мао Дзэдуна, но об этом мы поговорим чуть позже.

Тем временем 12 марта 1956 года в Москве, в Центральной Кунцевской больнице, внезапно скончался президент Польши и Первый секретарь ЦК ПОРП Болеслав Берут, что позднее породило совершенно бредовую версию о его самоубийстве [472] . Хотя на самом деле он простудился и заболел еще во время работы XX съезда, где возглавлял делегацию ПОРП. Его госпитализировали в ЦКБ, а остальные члены делегации вернулись в Варшаву уже без своего руководителя, который спустя две недели умер в Москве. Как и ожидалось, вопрос об избрании его преемника в новых политических условиях вновь породил острую дискуссию внутри правящей партии о путях дальнейшего движения вперед и строительства социализма, начавшуюся еще при жизни самого Б. Берута летом 1953 года. Первым звонком надвигавшегося кризиса стал декабрь того же года, когда лидер Польши вновь встретился в Москве с Г. М. Маленковым, В. М. Молотовым, Н. С. Хрущевым и Н. А. Булганиным, с которыми он обсуждал различные насущные вопросы, в том числе записку нового советского посла в Варшаве Г. М. Попова. Так, характеризуя ситуацию в руководстве ПОРП, тот особо подчеркивал, что «все вопросы партийной и государственной жизни решает узкий круг лиц», что министр национальной обороны маршал К. К. Рокоссовский «фактически отстранен от активного участия в руководстве партией», а «товарищи Берман, Минц и Замбровский играют непомерно большую роль в руководстве партией и государством». А поскольку в Москве национальный облик руководства ПОРП всегда вызывал особую озабоченность, Б. Беруту были высказаны конкретные соображения о «перемещениях Я. Бермана и X. Минца на другие должности с целью снизить уровень их влияния на принятие важнейших политических решений», а также о необходимости «серьезно заняться выдвижением руководящих кадров из числа… товарищей польской национальности» [473] . Кроме того, по инициативе советской стороны на той же встрече был обсужден вопрос о разделении постов лидера партии и главы правительства. Ему «порекомендовали» возглавить Совет Министров, а Александру Завадскому — ЦК ПОРП. Однако эти рекомендации были исполнены частично. Сам Б. Берут предпочел остаться во главе партии, а А. Завадского по его рекомендации назначили на не самый значимый пост председателя Государственного совета ПНР.

Вторым звонком для Б. Берута стал II съезд ПОРП, прошедший в первой половине марта 1954 года, на котором присутствовал сам Н. С. Хрущев. По итогам этого съезда состав Политбюро ЦК ПОРП почти не изменился, однако Б. Берут вынужден был сложить с себя полномочия председателя Совета Министров ПНР и передать его секретарю ЦК ПОРП Юзефу Циранкевичу, который в 1947–1952 годах уже занимал пост главы правительства. Кстати, тогда же произошла и смена советского посла в Варшаве: Г. М. Попов, который, как явствовало из решения Президиума ЦК, допускал «высокомерное отношение к польским товарищам», что «могло нанести серьезный ущерб советско-польским отношениям», был отозван в Москву и заменен бывшим членом Президиума и Секретариата ЦК, первым секретарем Московского обкома Николаем Александровичем Михайловым. Третьим звонком стало уже совещание центрального актива ПОРП, прошедшее в конце 1954 года, по итогам которого из-под домашнего ареста 13 декабря был освобожден бывший Первый секретарь ЦК ППР Владислав Гомулка, давно имевший стойкую репутацию признанного лидера «националистического» крыла в польском коммунистическом движении. Тогда же было упразднено Министерство общественной безопасности ПНР, а его бессменный глава генерал дивизии Станислав Радкевич был перемещен на пост министра сельского хозяйства [474] . Наконец, последним звонком стал III Пленум ЦК ПОРП, прошедший в конце января 1955 года, где все партийное руководство во главе с Б. Берутом было подвергнуто очень резкой и в целом справедливой критике за «промахи в экономической политике и за попустительство бесконтрольному функционированию органов государственной безопасности [475] . Кроме того, в том же году в партийной печати началась так называемая «литературная дискуссия», пиком которой стала статья Станислава Жулкевского «Об актуальных литературных дискуссиях», опубликованная в начале июня 1955 года в центральном партийном органе — журнале «Нове дроги». В этой статье, опираясь на решения III Пленума ЦК, было прямо заявлено, что «пришло время заменить прежние методы руководства литературным процессом терпеливым разъяснением линии партии и убеждением в ее правоте».