Чтение онлайн

Еще гимназистом я выписал «Весы». Помню, однажды обратился к Брюсову за разъяснениями по поводу статей, напечатанных в номере «Весов» и посвященных Гоголю. Статья Брюсова называлась «Испепеленный».

– Почему «испепеленный»? – спросил я.

– Вы помните строки поэта: «И угль, пылающий огнем, во грудь отверстую водвинул»?

– Помню.

– Так вот: Гоголь был художником, который носил в себе уголь, пылающий огнем. Как человек он расплатился за это, когда поверил своему духовнику Матвею. Огонь Гоголя прорвался в мистицизм и испепелил его тело.

У Метнеров я слышал необыкновенные рассуждения Андрея Белого о Гоголе, от которых пьянела голова, и сам Гоголь становился жутко непонятным и влекуще таинственным. Пожалуй, Андрей Белый в те годы был наиболее законченным выражением того облачно-туманного, навевающего тайны стиля, каким отличалась декадентско-символическая литература дореволюционных лет. Не-сказанность, недосказанность, незнакомки, непонятности – все это окрашивало стиль и Сологуба, и Вяч. Иванова, и раннего Блока, как Покрывало Нездешнего.

Андрей Белый был живым воплощением этого стиля. Брюсов по стилю был его антиподом. Мне даже казалось странным, почему, собственно, существуют в качестве соратников два таких разных человека: Белый и Брюсов. Один тянет в непонятное, другой любит ясность. Неужели Белый – это «лебедь» поэзии, а Брюсов только «рак» или «щука», как изобразили в каком-то сатирическом журнале, кажется «Будильнике», королей символизма.

Брюсов любил ковать слова и мысли. Это о нем писал Максимилиан Волошин: «умом и терпугом, паялом и терпеньем». И кроме того, кто из русских поэтов осмелился бы назвать свое вдохновение... волом: «Вперед, мой вол». Трудоспособность Брюсова была необъятной. Она уступает лишь трудоспособности Горького, который «успевал» делать столько, что можно только руками развести: одних писем написал около двадцати тысяч, не считая трех десятков с лишним томов собрания сочинений.

У Брюсова на его письменном столе всегда можно было видеть кипу последних книг, разных журналов – и русских, и французских, и английских, бандеролей из всех европейских стран с рукописями или оттисками статей.

– Когда вы это все успеваете прочитывать, Валерий Яковлевич? – спросил я его однажды.

– Ночью и днем, – последовал лаконичный ответ.

Этот неутомимый труд казался мне тем более удивительным, что Брюсов не был физически крепок. Высокий, нервный, спокойнонапряженный, Брюсов внушал мне всегда некое чувство почтительной осторожности, вызванной язвительностью и остротой его ума, легко подмечавшего в других недостатки.

– Вы на меня не обижайтесь, – ответил мне Брюсов на мой вопрос о Гоголе. – Но Гоголя надо читать несколько раз в жизни, и каждый раз это будет новый Гоголь. Моего Гоголя вы поймете лет через десять. Гоголя по мощи его художественного гения можно поставить рядом с Шекспиром. А что касается «чертей» и «виев», то они более реальны, чем весь Леонид Андреев.

Однажды я встретил Брюсова, пробирающегося через толпу возле ныне уже не существующей Сухаревой башни. Это было то время, которое сохранилось в памяти современников как «голодное время», когда по продовольственным карточкам в Москве выдавали едва ли полфунта хлеба. Сухаревка – это был рынок мешочников. Они текли сюда, вместе с заветными мукой, салом, маслом, из далеких деревенских углов. Деревня приезжала сюда с единственной валютой – хлебом, вознося, как жертву мамоне, дым из тысяч козьих ножек, начиненных махоркой. Инвалиды войны, лапотное племя и, наконец, солдатская шинелишка, с оторванным хлястиком, небрежно наброшенная на плечи, – вот что создавало колорит этой огромной толпы, колыхавшейся, как единое тело, вокруг Сухаревой башни. Здесь покупалось и продавалось все: совесть, иностранная валюта, продовольствие, паспорта, семечки. Здесь бился пульс тех мелкособственнических страстей, которые то казались силой, смягчающей трудности снабжения огромного города, то вырастали в некое чудище, скалившее зубы на советскую власть. Режим военного коммунизма с его карточным снабжением – и Сухаревка. Это были два мира, поневоле жившие вместе. Ленин даже назвал мешочника – «существом, весьма хорошо знакомящим нас с экономикой». Глядя на эти людские волны, бившиеся в узком проходе под башней, я сказал поэту:

– Не кажется ли вам, что ваш предок петровских времен Яков Брюс, который в этой башне когда-то хранил свои глобусы и астрономические приборы, сейчас наблюдает за вами вон из того окошечка наверху?

– Нет, Яков Брюс не был моим предком. Мой дядя был еще крепостным. А у отца была маленькая фабрика пробок, да и то он разо-

рился. Но я считаю себя потомком того Брюса, потому что ведь мы, поэты, все немного звездочеты. И Брюсов величаво прочел мне своим высоким тенором две строфы из своих «Грядущих гуннов»:

А мы, мудрецы и поэты, Хранители тайны и веры, Унесем зажженные светы В катакомбы, в пустыни, в пещеры. И что под бурей летучей, Под этой грозой разрушений Сохранит играющий Случай Из наших заветных творений?

Однако мы шли с Брюсовым не в катакомбы, не в пещеры, а на его лекцию в Пролеткульте. Позже Брюсов был профессором Московского университета и возглавлял Высший литературно-художественный институт (которому в 1924 г. было присвоено имя Брюсова как его основателя). В институте Брюсов читал курс энциклопедии стиха, истории древнегреческой и римской литературы, курс латинского языка в связи со сравнительным языкознанием, вел семинары по стиху и всеобщей истории. В трудовую книжку Брюсова можно вписать целый ряд служб и работ: в отделе научных библиотек Нарком-проса, в Книжной палате, в Госиздате, в Главпрофобре, в ГУСе и т. п.

Вероятно, многие из ныне получивших известность литераторов (как А. Жаров, Л. Тимофеев, Е. Благинина и другие) помнят четкую фигуру поэта на кафедре. Кто из слушателей поэта не запомнил всегда собранного Брюсова, легко сыплющего множеством имен, фактов, сообщений, верно и быстро разбирающегося в самых разнообразных вопросах литературоведения.

Брюсов сам с громадным интересом относился к новой молодой рабочей аудитории, ко всем тем сотням, пришедшим испить из Кастальского ключа искусства поэзии. Глядя на него во время какой-нибудь лекции или выступления, я ловил себя на мысли: сколько культуры и сколько замечательной любви к культуре заложено в этом человеке, сколько интереса к новому в литературе. Брюсов был автором первых литературных обзоров, ему принадлежат первые оценки, которые были даны в первых советских журналах первым опытам молодых писателей нового поколения. Его статья «Вчера, сегодня и завтра русской поэзии», напечатанная в журнале «Печать и

революция» к пятилетней годовщине советской власти в 1922 году, и до сегодня сохранила не только историко-литературный интерес.

В работах о Брюсове, появившихся за последние годы, оказались неосвещенными литературные взгляды Брюсова первых пооктябрь-ских лет. А эти творческие высказывания Брюсова особенно интересны, пожалуй, даже интереснее его последних стихов, в которых так много противоречивого.

Критические статьи Брюсова выгодно выделяются на фоне вульгарно-социологических опусов литераторов из пролеткультов-ско-богдановского лагеря. Брюсов особенно пристально следил за той литературой, в которой высказывались мысли о будущем искусства, о культурной политике пролетариата, об отношении к культурному наследству, о том, кто же будет создателем нового революционного искусства и каков будет его характер. Особый интерес представляет статья Брюсова «Пролетарская поэзия», напечатанная в первом номере «Художественного слова» (1920). Эта статья написана в форме рецензии на книги П. Бессалько и Ф. Калинина «Проблемы пролетарской культуры»5, В. Фриче «Пролетарская поэзия»6 и на журнал «Пролетарская культура», № 1–12 за 1919 и № 13–14 за 1920 год.

Брюсов указывает на то, что тема, проставленная в заголовке его статьи, уже вызвала «сравнительно обширную литературу». Он также задается вопросом: «Что разуметь под новой пролетарской культурой: видоизменение старой культуры капиталистической Европы или нечто совершенно особое?» Есть ли эта культура только «чаяние» или она уже подготовлена деятельностью пролетариата в недрах старого общества? «Кто являются носителями и строителями этой культуры? – исключительно лица, вышедшие из рядов того класса, который был пролетарским при старом режиме (так ставили вопрос пролеткультовцы. – К. 3.), или все деятели, по крайней мере искренние деятели, нашего нового общества, стремящегося стать внеклассовым?»7

Поставив еще ряд вопросов, охватывающих все стороны проблемы, также «в лоб», Брюсов обращается к историческим примерам прошлого. История культур (античной, средневековой и т. д.) подсказывает ему ответ: «Ответ на последний вопрос, нам кажется, может быть только один. Пролетарская культура, по своим предпосылкам, по своим заданиям, должна быть коренной перестройкой всего культурного уклада человечества последних веков. Новое ми-

ровоззрение отвергает именно то, что лежало в самой основе всей новоевропейской культуры XV–XIX веков: капитализм, и ставит себе идеал, противоречащий всей этой культуре: коммунизм. Пролетарская культура должна отличаться от капиталистической по существу. Следовательно, в области культуры должно ожидать переворота, аналогичного тем, каким отмечены грани античного мира и Средних веков, Европы феодальной и новой».