Чтение онлайн

За неделю Мадина разговорилась. Жаловалась на свекровь и на сестру мужа, которая настраивает «свекруху» против нее. Рассказывала, что ей нельзя выходить на улицу одной, а только с кем-нибудь из женщин, что она нигде кроме школы не училась, да и в школу ходила редко, считала себя счастливой, что не живет в деревне. Там сложнее. Кроме ухода за детьми и родителями мужа, нужно держать хозяйство: коз, баранов, коров. Друзей у Мадины нет. Подругами могли быть только сестры мужа.

— Вот сейчас я с тобой говорю, а так бы мы никогда с тобой не встретились. Мне муж, когда приходил, сказал, чтоб я много с тобой не говорила.

— Это почему?

— Потому что ты не чеченка. И можешь быть непорядочной. Но я все равно буду с тобой говорить. Он же не узнает никак. А ты не расскажешь, — подмигнула Мадина.

— Не расскажу, — подтвердила Кира. — А почему он решил, что я могу быть непорядочной?

— Он же твою семью не знает. Может, ты с мужчинами жила, водку пила, курила…

После этих слов Кира засомневалась в собственной порядочности.

— Ты армянка? — спросила Мадина.

— Нет, по всей видимости, — ответила Кира.

— А кто?

— Не знаю точно.

— Ты не похожа на русскую, — заключила Мадина, — но и на армянку не похожа. Я видела армянок. * * *

Мадина болтала без умолку, и стоило Кире открыть книгу, как у той возникал новый вопрос.

— Ты хочешь мальчика или девочку?

— Не знаю. Не думала о детях, — отвечала Кира, откладывая книгу.

— А сколько детей хочешь?

— Не знаю пока.

— Такая умная, в университете учишься, а самого главного не знаешь!

Немного подумав, Мадина выдавала новый вопрос.

— А твоя мама готовит тебе золото в приданое?

— Нет, — улыбалась Кира.

— Без приданого тебя никто не возьмет, — беспокоилась Мадина.

— И не надо.

От ужаса Мадина прикрывала рот рукой. * * *

Со временем Кира поняла, что Мадине совершенно нечего делать в больничной палате. Книги она не читает, оставаться наедине со своими мыслями не привыкла, и если бы не Кира, то бедолага сидела бы, уставившись в одну точку, или гуляла бы бесцельно по больничному коридору, как другие пациенты. Все детство она провела в суете — помогала матери. А в семнадцать вышла замуж. И вот теперь у нее двое детей и она ждет третьего. Мадина выглядит счастливой, но сложно до конца поверить в ее счастье. Мужа на людях приобнять нельзя, смеяться нельзя. Все в темноте. С ума сойти можно. А с другой стороны — вот уже вторую неделю Кира уплетает чеченские лепешки и галушки с мясом, которые старательно готовит нелюбимая Мадиной золовка. Как готовит Мадина, можно только представить! А ей, Кире, никто не принес даже дежурного занюханного апельсина. И сама она ни фига готовить не умеет. И дома ее никто, кроме кота с черепашкой, не ждет. Да и те наверняка уже забыли о ее существовании. И никому она не нужна. А Мадина нужна. И детям. И мужу своему суровому. Вот и думай! * * *

— Как ты?

Наташа вытащила из сумки три апельсина и положила Кире на тумбочку.

— Жива вроде.

Наташа хотела что-то сказать, но посмотрела на Мадину, и та, поймав ее взгляд, поспешно вышла из палаты.

— Мать как? — спросила Кира.

— Умерла.

Кира вздрогнула.

— Неделю назад.

— Ты видела?

Наташа расстегнула кофту под белым халатом — в палате было жарко. Она взяла стул и села рядом с кроватью Киры.

— Пришла я после института помыть ее, белье сменить. Нянечки ворчат — не держится у нее ничего, несет ее без конца. А я-то что могу? И она плачет, жалится, что не лечат ее. Похер всем там. Ноги у нее отказали. Энцефалопатия. Лежит она там целый день в говне и меня ждет. И начала я ее мыть. И, прикинь, только намыла, отворачиваюсь за подгузником, а она опять наваляла. Я ей: «Ну че ты, мам? Разве так можно?» Руки прямо опустились. А она, прикинь, расплакалась, как ребенок. Стала я ее успокаивать, по голове гладить. Сама плачу. Говорю, не боись, прорвемся. Не впервой. А она вдруг как схватится за меня. А взгляд чумной какой-то. И даже злобный. А сама: «Пить, пить». А я даже налить ей не могу. Держит она меня со всей силы. Мне аж больно стало. А смотрит уже мимо меня. Я ей: «Мама, мама». А она меня не видит. И все: «Пить, пить». Я ору нянечкам: «Человек у меня на руках помирает!» Прибежали. Меня отпихнули. Я им ору: «Дайте человеку пить, сволочи! Она пить хочет!» Они над ней склонились. Я не вижу ничего. А одна из них меня за руку взяла и вывела. Я стою, трясусь вся. А она мне тихо так на ухо и говорит: «Идите домой, умерла она уже. Мы вам позвоним и все скажем, когда забирать и откуда». * * *

В палату заселилась Галя, девушка лет двадцати пяти. У нее были проблемы с легкими.

— Ну че, покурим, — предложила Галя, застелив постель и наскоро разложив свои вещи в тумбочке.

Кира не курила в больнице. На улицу выходить не хотелось, да и не с кем было. Мадина смотрела на уходящую Киру с материнским беспокойством. * * *

— Ты давно тут лежишь? — спросила Галя, тяжело откашливаясь и сплевывая густую мокроту в сторону.

— Неделю.

— С этой вот? — Галя кивнула в сторону больничного здания.

— Ага.

— У нее рот не закрывается.

— Она как дите. Добрая она.

— Ну не знаю.

Галя зашлась в приступе кашля.

Они курили на заднем дворе, и Киру повело от сигареты. Она присела на корточки и, чтобы не упасть, прислонилась спиной к стене больничного здания. Шла уже вторая половина марта, и вся грязища, пролежавшая зиму под снегом, нагло повылезала наружу. Заплеванный, замусоренный окурками двор, загаженная урна и Галя, без остановок кашляющая и харкающая. И вдруг Кира увидела себя со стороны — такую вот — согнувшуюся бродяжку, в тапках на заплеванном асфальте. Что же с ней будет дальше?

— Как тут кормят? — спросила Галя, бросая бычок в урну.

— Не фонтан. Но меня Мадина подкармливает.

— Меня она кормить не станет, — прохрипела Галя и опять тяжело закашлялась. * * *

Мадина действительно не угощала Галю — ждала, когда та уйдет на процедуры, чтобы подложить Кире очередную лепешку.

— Не знала, что ты куришь, — сказала Мадина, заплетая косы.

Теперь Мадина смотрела на Галю, как смотрят матери на чужих распущенных подростков, в страхе, что те плохо повлияют на их собственных детей.

А Галя, в свою очередь, с недоверием смотрела на приходившего мужа Мадины.

— Нормально он ей жрачки притащил, — буркнула Галя, когда Мадина вышла проводить мужа, — а мне никто рогалика сраного не принесет. А знаешь почему?

Галя взяла чайник с кипятком и залила «Доширак» в тарелке.

— Потому что супруг мой любимый, Гуров Алексей Викторович, геройски погиб в 1995 году при штурме Бамута. И теперь я — мать-одиночка. И лепешки их я в гробу видала. Ясно?

Кире было ясно. А еще ей было ясно, что она, не пойми кто и не пойми откуда, всегда была рыбой, плавающей в разных водах. Вот почему и чеченка Мадина, и русская девушка Галя считают ее за свою. Кира знает о каждой из них то, чего не знает другая, и именно поэтому эти две никогда не найдут общего языка.

В детстве Кире приходилось жить среди девочек, которым не разрешалось носить короткие юбки, и мальчиков, смотревших на девочек с излишним болезненным любопытством. Смуглые черноволосые мальчики, плескаясь в море шустрыми дельфинами, старались подплыть к ней ближе, чтобы незаметно дотронуться. Нужно было шикнуть, оскалиться, выругаться на их языке. Иначе не поймут, так и будут доставать своим вниманием. Все объяснялось просто — они не видели женских тел. Даже сестер и мам в купальниках никогда не видели. С ними надо осторожнее. В школе норовят подбежать и залезть под юбку и со смехом убегают. При этом беспрекословно слушаются своих родителей, слова поперек не скажут. Бабушки и дедушки для них — все равно что боги. И любой чужой бабушке в автобусе они без разговоров уступят место.

Это был мир двух морей. И жили там разные люди. Такие, как Кира, ее друзья и родные — в шортах, в плавках, мамы в открытых купальниках, бабушки с огромными начесами, мужчины в солнцезащитных очках. Женщины играли в карты на берегу моря, громко смеялись мужским шуткам, из машин пел Антонов, а у самых продвинутых — Modern Talking. Были и другие — те мальчишки-прилипалы и пугливые девочки. Их матери, даже в жару укутанные в черные платки, восседали на берегу моря в длинных платьях. Они были похожи на орлиц, высиживающих яйца. А отцы не ходили на пляж, считая это блажью.