Чтение онлайн

— Да у меня, голубчикъ, было пять копекъ, три и дв копйки, да карманъ-то дырявый… Сама считала, что пять. Ахъ, ты Господи! Да неужто-же я дв-то копйки потеряла?

— А потеряла такъ и уходи. Зачмъ-же ты другихъ задерживаешь!

— Постой, я въ юбк пошарю. Тамъ тоже карманъ.

— Отстраняйся, отстраняйся! Пропускай другихъ. Некогда тутъ шарить да вчерашняго дня искать.

Мсто женщины съ синякомъ подъ глазомъ заступила Акулина и ей тотчасъ-же былъ выданъ билетъ.

— Бабоньки! Дайте дв копйки! Ей-ей, я куда-нибудь эти дв копйки засунула, обратилась женщина съ синякомъ подъ глазомъ къ товаркамъ, но т молчали и отвертывались. — Акулинушка! Мать родная, снабди двумя копйками, Христа ради! Я теб какую-нибудь вещь въ залогъ дамъ. Сама-же я васъ сюда привела и вдругъ сама-же должна вонъ идти. Я вдь отдамъ. Право слово, отдамъ.

Акулина вопросительно взглянула на Арину. Та отвчала:

— Да дай, Акулинушка. Жалко ее, бдную.

Акулина вынула дв копйки и положила на столъ. Женщина съ синякомъ подъ глазомъ была пропущена мимо стола и, держа въ рук билетъ, говорила:

— Спасибо, голубушка, спасибо. Я вотъ завтра какую-нибудь вещь продамъ, такъ сейчасъ-же отдамъ теб дв копйки. И какъ только я эти дв копйки потерять могла — и ума не приложу! Вдь и въ юбочномъ карман нтъ.

— Да, потеряла! Чего ты врешь-то! Ты и третьяго дня такъ-же дв копйки теряла, какъ и сегодня. Вдь третьяго-то дня я ночлежничала съ тобой у Измайловскаго моста, такъ помню, говорилъ въ толп женскій голосъ. — Просто на чужія дв копйки хочешь ночлежничать. Маклачка извстная!

Женщина съ синякомъ подъ глазомъ не возражала и юркнула вмст съ Акулиной и Ариной въ женскую ночлежную.

Женская ночлежная была сравнительно небольшая комната о трехъ окнахъ съ нарами въ два яруса по средин и около двухъ стнъ. Нары были окрашены темно-красной масляной краской и были раздлены въ вид стойловъ невысокими перегородками съ возвышеніемъ для изголовья, которое вмст съ тмъ служило и ящикомъ. Верхняя доска поднималась и туда можно было прятать одежду и котомки. Подстилокъ и подушекъ не было. У третьей стны топился маленькимъ огнемъ большой каминъ и вентилировалъ комнату.

— Залзай, двоньки, на нары! Захватывай хорошія мста, пока нижнія нары не заняты! На верхнихъ-то жарко и душно бываетъ! командовала женщина съ синякомъ подъ глазомъ. — Бери, Акулинушка, голубушка, уголокъ у стнки. У стнки уголки всегда лучше.

И она даже пихнула Акулину къ угловому стойлу на нижнихъ нарахъ, находящемуся около стны, а сама залзла въ стойло рядомъ и также указывала на стойло Арин.

Черезъ пять минутъ женщины вс проскользнули въ ночлежную и, размстившись на нарахъ, сидли въ отдльныхъ стойлахъ и разувались. Запахло прлью, потомъ, какой-то кислятиной и воздухъ началъ становиться спертымъ.

— Двушки! Кто хочетъ чулки посушить, такъ идите къ печк. На это здсь запрету нтъ, — обращалась къ товаркамъ по ночлегу женщина съ синякомъ подъ глазомъ, какъ бывалая.

— Знаемъ. Безъ тебя знаемъ. Не учи, откликнулась какая-то деревенская баба, все еще относящаяся къ женщин съ синякомъ подъ глазомъ недружелюбно за то, что она взяла у Акулины дв копйки, и прибавила: — Подлая тварь! Второй разъ такую штуку продлываетъ съ двумя копйками. Третьяго дня тоже какую-то дуру облапошила и вымолила у ней дв копйки. А вотъ не приплати за нее дв копйки — и у самой-бы у ней эти дв копйки нашлись-бы. Объ закладъ побьюсь, что нашлись-бы.

А женщина съ синякомъ подъ глазомъ уже вертлась около камина и, поднявъ подолъ ушлепанной въ грязи юбки, сушила ее около огня.

Вскор въ сосдней комнат раздался звонокъ.

— Къ ужину звонятъ! Пойдемте къ ужину, товарки! крикнула женщина съ синякомъ подъ глазомъ и бросилась въ сосднюю комнату, изъ которой уже распахнули дверь въ ночлежную.

Остальныя ночлежницы также повскакали съ наръ и направились въ столовую, изъ которой выбивался запахъ горячихъ кислыхъ щей и свжеиспеченнаго хлба.

Комната, гд кормили ночлежницъ, была въ тоже время и кухней. Поданы имъ были немудрые щи со снятками, впрочемъ, въ отдльныхъ маленькихъ глиняныхъ чашкахъ. ли он кто сидя, кто стоя и наскоро. Большинство женщинъ успли уже позаправиться дой подъ навсомъ у Никольскаго рынка, а потому особенно голодныхъ не было. Съ жадностью набросилась на ду только женщина съ синякомъ подъ глазомъ. Акулина и Арина, съвшія предъ отправленіемъ на ночлегъ по доброй краюшк хлба, хлебали щи только потому, что щи были предложены имъ, а Арина даже отдала свой кусокъ хлба, полагающійся къ щамъ, женщин съ синякомъ подъ глазомъ.

Когда женщины поли, ихъ попросили опростать кухню, дабы посл нихъ кормить мужчинъ — и вотъ Акулина и Арина вновь на нарахъ ночлежной, Арина лежитъ въ стойлиц у стнки, рядомъ съ ней въ стойлиц помщается Акулина, а рядомъ съ Акулиной — женщина съ синякомъ подъ глазомъ. Вс он зваютъ и при свт не ярко свтящей съ потолка лампы разговариваютъ. Акулина смотритъ по сторонамъ и умиляется на удобства ночлежнаго дома.

— Скажи на милость, какъ здсь хорошо, двушка! говоритъ она женщин съ синякомъ подъ глазомъ. — Вдь вотъ не приведи ты насъ сюда, такъ мы-бы и не знали, что такой хорошій ночлегъ за пятачокъ есть. Большое теб спасибо, родная. Какъ тебя звать-то, я все не спрошу…

— Лукерьей меня звать, Лукерьей. А насчетъ двухъ копекъ, которыя мн дала, ты не безпокойся. Въ лучшемъ вид я теб завтра изъ заработки, на тряпичномъ двор отдамъ, а не будетъ заработки, такъ вотъ чулки продамъ, что-ли, а дв копйки все-таки отдамъ. Не безпокойся.

— Да что за безпокойство! Я и не безпокоюсь. Рада, что помогла. Мало съ кмъ какой грхъ можетъ случиться! А потерять деньги долго-ли?..

— Ну, вотъ… А тутъ иныя бабы не врятъ, что у меня было пятъ копекъ, когда я сюда шла, сомнваются, оправдывалась Лукерья, — главная статья, что у меня карманъ съ прорхой! Надо-бы вотъ его зашить, да нитки-то съ иголкой нтъ. Ты посмотри, какой у меня карманъ…

— Да врю, врю я теб, Лукерьюшка, перебила ее Акулина.

— Еще милостивъ Богъ, что я вс пять копекъ не потеряла. Только потому и не потеряла, что дырочка-то маленькая въ карман, а будь большая — и трехкопечникъ-бы провалился. Деньги были у меня такія, что одинъ трехкопечникъ и дв монетки по копйк. Копйки-то маленькія, такъ провалились въ проршку, а трехкопечникъ-то застрялъ.

— Да полно, брось. Ну, что объ этомъ говорить!

— Какъ: что! Дв копйки — теб фунтъ хлба. Конечно, я отдамъ ихъ теб, но все-таки ты меня не знаешь и можешь сомнваться.

— Ты сама-то изъ какихъ мстъ? Какой губерніи? спросила Лукерью Акулина, чтобы замять разговоръ о двухъ копйкахъ.

— Я, Акулинушка, тульская, но двочкой маленькой оттуда изъ деревни привезена и съ тхъ поръ тамъ уже не бывала. Теперь я въ мщанки приписана… Шлиссельбургская мщанка я. Жила и въ Москв, жила и въ Нижнемъ на ярмарк, ну, а теперь годовъ вотъ ужъ шесть въ Петербург живу.

— Больше по прислугамъ жила? интересовалась Акулина.

— Жила и по прислугамъ. Всяко жила. А привезена-то я была изъ деревни въ Москву въ ученье въ цвточницы. Я, Акулинушка, когда-то хорошо жила. У меня не только конфекты или тамъ сладости разныя со стола не сходили, а я пивомъ и виномъ обливаться могла, да и виномъ-то дорогимъ, хорошимъ.