Чтение онлайн

Женщина съ синякомъ подъ глазомъ была предводительшей толпы бабъ по дорог въ ночлежный домъ. Она шла впереди всхъ, поминутно оглядывалась и торопила товарокъ. Сначала он шли по тротуару, но первый-же городовой согналъ ихъ на мостовую, сказавъ, что по тротуару съ ношей ходить не велно. Пришлось идти по мостовой. Деревенскія женщины, непривычныя къ булыжному камню, торопясь, то и дло спотыкались и поправляли съзжавшіе съ плечъ мшки и котомки. Проходя мимо церквей и часовенъ, он останавливались и крестились. Женщина съ синякомъ подъ глазомъ и здсь торопила. ихъ.

— Скорй, скорй, а то опоздаете! Поторапливаться надо. Въ ночлежный домъ, гд за пятакъ и чаемъ поятъ, очень многіе льстятся, а потому мста надо захватывать пораньше, говорила она, крестясь на ходу.

Извощики, видя толпу женщинъ, подшучивали надъ ними и кричали:

— Эй, бабье войско! Пушку потеряли!

Женщины смялись и шли дале. Когда он пришли, ночлежный домъ еще былъ запертъ для ночлежниковъ, но у входа на лстницу уже стояла толпа человкъ въ пятнадцать, большей частью мужчинъ. Женщинъ всего было только дв или три.

— Въ самый разъ попали… Еще не пускаютъ въ нутро-то. Здсь съ восьми часовъ пускаютъ. Теперь попадемъ. Вс будемъ въ одномъ мст ночевать, сказала женщина съ синякомъ подъ глазомъ. — Становитесь только ближе ко входу и не пускайте никого изъ чужихъ впередъ.

Женщины навалились на двери. Дв-три изъ нихъ сняли съ себя котомки, положили ихъ на землю и приготовились было садиться на нихъ, но женщина съ синякомъ подъ глазомъ запретила это длать.

— Нтъ, такъ нельзя. Надо плечо въ плечо сомкнуться, а то живо кто-нибудь забжитъ впередъ и тогда нкоторыя изъ нашихъ могутъ не попасть сюда на ночлегъ! кричала она. — Здсь впускаютъ по счету, здсь женскихъ мстовъ не много.

Около ночлежнаго дома бродилъ разносчикъ съ корзинкой и продавалъ желающимъ хлбъ и куски варенаго соленаго судака. Двое мужчинъ изъ числа ожидающихъ закусывали, отщипывая крохотными кусочками купленную рыбу и отправляя ее въ ротъ, остальные курили, накуриваясь на всю ночь, такъ какъ въ ночлежномъ дом курить открыто не дозволяется. Въ большинств случаевъ одна папироска ходила по тремъ-четыремъ ртамъ. И какихъ, какихъ только одеждъ не было у этихъ чающихъ ночлега мужчинъ! Тутъ были и рваныя сермяги, и пестрядинные штаны, заправленные въ худые стоптанные сапожонки, были опорки, одтые на босую ногу, были дырявые валенки и даже туфли, сплетенные изъ суконныхъ покромокъ и подшитые кожей отъ чайныхъ цибиковъ. У нкоторыхъ сквозь прорхи ветхой одежды сквозило голое тло. Въ особенности это выдлялось у двухъ ночлежниковъ, одтыхъ въ городскіе костюмы. Одинъ былъ въ легкомъ, когда-то гороховомъ, пальто, опоясанномъ мочальной веревкой, такъ какъ оно не имло ни одной пуговицы. Около горла, по воротнику, оно было стянуто какой-то грязной тряпицей, но все-таки настолько плохо стянуто, что сквозила голая мохнатая грудь. Владлецъ этого пальто имлъ на голов дтскую жокейскую, когда-то свтло-синюю фуражку, которая еле-еле держалась у него на макушк. Другой былъ въ мятомъ плюшевомъ цилиндр на голов и въ женской ситцевой ватной кацавейк, подпоясанной ремнемъ, изъ короткихъ рукавовъ которой выглядывали красныя жилистыя руки.

Мужчины все прибывали и прибывали. Пришелъ какой-то пьяный усатый человкъ въ рваной кожаной куртк и въ валенкахъ и хриплымъ голосамъ сталъ балагурить.

— Три двугривенныхъ, братцы, удалось сегодня съ гробовщика содрать. Человкомъ съ фонаремъ впереди ходилъ… Сорокъ копекъ отъ гробовщика да двадцать копекъ съ сродственниковъ покойника очистилось, а вотъ теперь всего только пятакъ на ночлегъ остался да три папироски. Яко благъ, яко нагъ, яко нтъ ничего. Все спустилъ за упокой господина покойничка! говорилъ онъ.

— Куда ты пьяный-то лзешь! Вдь не впустятъ.

Здсь строго, замчали ему другіе мужчины.

— Да будто я пьянъ? О!

— Конечно-же пьянъ. А то нтъ, что-ли?

— Ну, коли по вашему пьянъ, то притворюсь трезвымъ — вотъ и не замтятъ.

— Какъ-же не замтятъ-то, коли ты шатаешься.

— Я шатаюсь? А хочешь, я сейчасъ по одной половиц пройду?

— Иди, иди прочь съ Богомъ.

— Какъ: иди? А гд-же мн ночевать?

— Да въ участк. Самое для тебя лучшее мсто будетъ.

— Ну, веди меня въ участокъ, коли такъ. Предоставь. Пусть возьмутъ.

— Очень мн нужно съ пьянымъ возиться. День-то деньской по городу слонялся я, слонялся, такъ только-бы на нары приткнуться.

— Ну, то-то! прищелкнулъ языкомъ пьяный. — Не возьмутъ меня, а то я въ лучшемъ-бы вид на даровую квартиру пошелъ. Въ участокъ берутъ только тхъ, кто на ногахъ не стоитъ, на тротуар валяется. А я… Хочешь, я сейчасъ предъ тобой трепака спляшу?..

— Тьфу пропасть! Вотъ навязался! Да отойди ты отъ меня, Христа ради! А то и меня могутъ за твою пьяную компанію счесть и не пустятъ. Ну, уйди. Честью тебя просятъ. Вдь сейчасъ дверь отворятъ, а ты тутъ около меня мотаешься.

— О?! А нешто пропить этотъ послдній пятакъ?..

Въ это время щелкнулъ замокъ и отворилась дверь на лстницу.

— Протискивайтесь, бабы! Протискивайтесь скорй впередъ! командовала женщина съ синякомъ подъ глазомъ, стоявшая около самыхъ дверей и влетвшая на лстницу первая.

Деревенскія бабы и двки толпой хлынули за ней. Въ толп проскользнули на лстницу и Акулина съ Ариной.

Ночлежный домъ, въ который попали Акулина и Арина съ товарками, былъ одинъ изъ тхъ, которыми завдывало общество ночлежныхъ домовъ. Дома эти устроены съ благотворительной цлью и хотя общество беретъ за ночлегъ пять копекъ съ человка, но каждый ночлежникъ обходится обществу гораздо дороже. За пять копекъ общество, кром ночлега, выдаетъ ночлежнику передъ сномъ небольшую чашку щей съ кускомъ хлба или каши, а утромъ, передъ выходомъ съ ночлега, кружку чаю съ кускомъ сахару.

— Не напирай, не напирай! Столъ опрокинете! Куда вс сразу лзете! Бабы! Осади назадъ! Осади, говорятъ вамъ, назадъ! Которая будетъ напирать — вонъ вышвырну! раздался съ площадки, у которой кончалась лстница, мужской голосъ.

На площадк стоялъ столъ въ вид стойки, онъ загораживалъ входъ въ ночлежныя комнаты и около стола сидлъ смотритель дома, онъ-же и кассиръ, человкъ торговаго типа въ потертомъ пальто-пиджак и шапк. Человкъ этотъ пропускалъ мимо себя ночлежниковъ, принималъ пятаки и выдавалъ билеты, вырывая ихъ изъ книжки.

Женщины, оповщенныя предводительшей — женщиной съ синякомъ подъ глазомъ, что въ ночлежный домъ можно и не попасть, ежели мстовъ не будетъ, въ особенности напирали на столъ, стараясь протискаться къ нему. Стоялъ говоръ визгливыхъ женскихъ голосовъ. Кто-то кричалъ въ толп:

— Бабоньки! Что-же это такое! Я башмакъ съ ноги потеряла! Дайте-же нагнуться. Вдь пропадетъ башмакъ. Какъ-же мн объ одномъ башмак!..

— Вамъ-же сказано, чтобы вы не тискались, бабье племя! Что это такое! Я, ей-ей, перестану билеты выдавать! возглашалъ смотритель.

Арина получила уже билетъ, проскользнула мимо стола и кликала Акулину:

— Акулинушка! Гд ты! Иди скорй! А то разрознимся.

— Я здсь, здсь, милая. Погоди немножко… Сейчасъ… Видишь, пускаютъ по очереди, отвчала Акулина, стоя въ толп сзади женщины съ синякомъ подъ глазомъ.

Женщина съ синякомъ подъ глазомъ рылась въ карман, шаря денегъ. У ней оказалось въ наличности только три копйки, но смотритель за три копйки билета не выдавалъ.

— Какъ-же ты лзешь, мать, не сосчитавъ деньги? Вдь знаешь, что сюда за три копйки не пускаютъ, а надо пять, говорилъ смотритель. — Ну, ступай назадъ. Нечего теб тутъ толкаться…