На звук пушек
Шрифт:
Наполеон III встретил Шеварди сидящим за массивным письменным столом и затянутый в военный мундир. Год назад Луи-Наполеон выглядел, честно говоря, не важно. Но то, что увидел Шеварди, его поразило. Вытянутое лицо с бледной желтоватой кожей, плохо расчесанные волосы, мешки под глазами. А сами глаза мутные, равнодушные, смотрящие куда-то внутрь себя.
Но попасть в кабинет императора оказалось пустяком по сравнению с настоящим подвигом Геракла, который предстояло совершить в старании пробить броню безразличия, в которое был погружен правитель Франции. Все, что говорил Шеварди падало в пустоту, не оставляя следа в сознании императора, хотя тот и кивал в такт словам посетителя. А время визита, всего пять минут, истекало и вскоре вышло.
Нетерпеливо заерзал в углу адъютант императора, подавая знак, что аудиенция окончена.
— Вам сообщат мое решение, — точкой в разговоре прозвучали слова императора.
В прошлые встречи Луи-Наполеон всегда обращался к Шеварди на «ты». И этот переход к безликому «вы», прозвучал для подполковника как приговор.
Шеварди поднялся и, глядя прямо в глаза императора, произнес:
— Вы обманули меня. Видно слово Наполеона нынче ничего не стоит!
У Кастельно сделались бешеные глаза. Казалось, что, не смотря на разницу в возрасте в добрых пятнадцать лет и собственное генеральское звание, адъютант императора сейчас выбросит наглеца в приемную и уже там разделается с ним.
Но Луи-Наполеон поднял руки, останавливая преданного офицера.
— Покиньте нас, — тихо произнес император.
Кастельно не сразу понял, что эти слова относятся к нему, а не к наглецу, позволившему оскорбительное высказывание. Поэтому Луи-Наполеон повторил еще раз:
— Анри, покиньте нас. Мы тут побеседуем приватно.
Не сводя глаз с Шеварди, красный от гнева генерал покинул кабинет и прикрыл за собой дверь.
— Садитесь, — разрешил Наполеон и надолго замолчал.
Шеварди следил за лицом императора и видел, как тот внутренне собирается с силами, как медленно уходит дымка из глаз Луи-Наполеона
— Повторите еще раз, то, что говорили прежде.
Из кабинета Шеварди вышел с проектом приказа о создании отдельной опытной батареи митральез, им же самим написанным, но с подписью и личной печатью императора. И собственноручно написанным Луи-Наполеоном распоряжением оказывать подполковнику Шеварди всевозможное содействие.
Проект приказа Шеварди передал генералу Кастельно, а тот прочитав, передал одному из своих подчиненных с распоряжением переписать и оформить. После чего Шеварди предложили пройти в одну из комнат, отведенную для ожидающих посетителей не слишком высоких чинов и положения в обществе. Здесь в отличие от приемной императора толпилось множество народа: кто-то ожидал приема у одного из чиновников Двора, кто-то письменного назначения на должность или ответа на прошение. Некоторое время спустя подполковника здесь нашел гвардейский капитан, попросив еще раз пройти в приемную. С ним хотел говорить генерал Кастельно.
— Если на этой войне эта ваша батарея и вы, подполковник, лично не совершите чего-то достойного, оправдывающего ваше поведение, то я вас закопаю в самой вонючей куче дерьма, которая только есть во Франции.
Такими словами напутствовал Шеварди адъютант императора, вручая копии приказов о формировании Отдельной батареи Гвардейской конной артиллерии, о назначении командиром батареи подполковника Шеварди и еще не менее дюжины других, без которых формирование новой части невозможно. Формировать новую часть предполагалось на основе артиллерийской команды и солдат запасников Версальского гарнизона. В качестве основного вооружения батареи используя имеющиеся опытные образцы митральез. Отдельным приказом было оформлено распоряжение о проведении испытаний новых образцов вооружений в боевых условиях.
На руках Шеварди также оставался приказ, написанный рукой императора. И хотя будучи большим по объему приказ наделял владельца меньшими полномочиями, чем известная записка кардинала к миледи, но это был личный(!) приказ императора, и давал Шеварди значительные возможности. Чем тот и воспользовался не раз и не два.
Шеварди за две с небольшим недели удалось выбить штаты, включить батарею в резерв Рейской армии и поставить непредусмотренную уставами часть на довольствие. Выбить у интендантов продовольствие и снаряжение вне очереди было еще там удовольствием.
Только с огнестрельным оружием и боеприпасами не было никаких проблем. На складах Версальского полигона было достаточно стрелкового оружия и патронов для него. Основную огневую мощь батареи составляли две модифицированные митральезы Реффи с запиранием затвора не винтом, а запорным рычагом. Что ускоряло перезарядку. И шесть картечниц Гатлинга, закупленных ранее для испытаний, под тот же 13-миллиметровый патрон, что и у Реффи[2].
Но самым сложным стало выбить разнарядку на перевозку батареи по железной дороге. Выяснилось, что с началом войны для частных железнодорожных компаний мало что изменилось. Продолжали курсировать пассажирские поезда, а грузовые эшелоны в первую очередь выделялись под заключенные ранее контракты. На нужды армии выделялись освободившиеся составы.
В 1859 году Шеварди пришлось уже отправляться на театр военных действий по железной дороге. Тогда за три месяца было перевезено 230 тысяч войск и 36 тысяч лошадей с обозом и орудиями. Тогда это казалось фантастическим результатом. Никто ранее не перебрасывал такие массы войск за столь короткое время на большие расстояния. Но французские генералы остались недовольны. Они, впрочем как и прусские и австрийские генералы, считали что перевозка в вагонах ослабляет дисциплину в войсках, вредит здоровью лошадей, а толчки и сотрясения при движении по рельсам может вызвать детонацию боеприпасов и привести к катастрофе. Поэтому, не смотря на появление целого ряда документов, которые должны были бы нормировать работу железных дорог в военное время, за последующие десять лет так ничего в этом плане не было сделано практически. Все оставалось на этапе исследований и рекомендаций. А ведь теперь предстояло перебросить вдвое больше войск и куда за более короткий срок.
Но Шеварди как то удалось выбить вагоны для перевозки скота, пропахшие животным потом, навозом и мочой, как что этот запах не мог перебить даже табачный дым. Да от раскаленной солнцем крыши несло нестерпимым жаром, из-за чего все себя чувствовали себя как каплун в печи. Батарейцы или стояли у приоткрытой двери вагона, или дымили табаком, освободив от соломы один угол в передней части вагона, где дуло поменьше и был насыпан песок. Самые стойкие и неприхотливые спали в гамаках, подвешенных между стенами на крюках. Пожалуй, легче других было часовым, охраняющим повозки и орудия на открытых платформах. Их обдувало ветерком.
Но больше других повезло командному составу батареи. В их распоряжении была коморка в самом первом вагоне. Здесь обычно ехали сопровождающие груз и имелись некоторые удобства в виде стола и лавок.
Питались на станциях. Патриотично настроенные дамы и господа организовали для проезжающих войск обеды, выдавая свежеиспеченный горячий хлеб, бульон в чашках, мягкие булочки и кружки с кофе.
На очередной станции прибежал какой-то железнодорожный чин и сообщил, что здесь остановка продлиться не менее трех часов. Воинские эшелоны, идущие вне расписания, сбили весь график — пожаловался железнодорожник и поспешил дальше.
— Господин подполковник! — к вагону спешил следующий посыльный.
На этой станции, как и при предыдущей остановке, была организована раздача горячего питания для проезжающих войск. И посыльный прибежал предупредить, что к их эшелону движется целая депутация наиболее именитых горожан, возглавляемая женой мэра и вдовой какого-то генерала, фамилия которого Шеварди была незнакома.
Пришлось подполковнику одевать свой гвардейский мундир с орденами и медалями и идти встречать депутацию, которую, как оказалось, в большинстве составляли жены местных чиновников и богатых горожан.