Чтение онлайн

Дальнейший путь до самого вечера прошел без приключений. Единственное, что двигались по переполненной дороге со скоростью черепахи.

Когда эшелон приближался к пригородам Сент-Авольда, входной семафор указал свернуть на запасные пути, не доезжая вокзала.

— Эдак мы к месту и к следующему утру не доберемся, — проворчал Шеварди. — А ведь весь путь от Меца до Форбака в мирное время не занял бы и два часа.

— В вагонах все равно получится быстрее, чем если бы мы шли своим ходом, — почтительно заметил лейтенант Керон.

— Мне не нравится суета вокруг, — заявил Бомон, явившийся в штабной вагон, как только остановился поезд. — Надо узнать, что происходит.

Узнали.

Новости оказались неутешительными. Еще вчера, пока они были в пути, корпус Фроссара потерпел поражение и отступил на юг к Пютеланжу. Теперь Форбак, наверняка, заняли немцы. Двинутся они вслед за Фроссаром на юг или вдоль железной дороги на юго-запад к Сент-Авольду — никто не знал. В пользу как одного, так и другого предположения были свои резоны. Фроссар был ослаблен поражением, лишился всех обозов и запасов, и добить его, пока корпус не получил пополнение и снаряжение, сам бог велел. С другой стороны, Сент-Авольд занимали свежие части корпуса Базена, и сюда направлялся гвардейский корпус. Здесь же находились большие запасы боеприпасов, снаряжения и продуктов. Разгромить Базена до подхода гвардейцев и захватить богатую добычу — это могло стать для германского командующего огромным соблазном. Форбак, Сент-Авольд и Пютеланж составляли равносторонний треугольник со сторонами в двадцать километров. И какое направление выберут немцы для наступления, оставалось неизвестным. Вот и суетились все, не зная, что предпринять. Тем более от генералов не поступало никаких команд. Французское командование само пребывало в растерянности. К тому же, стало известно и о разгроме 6 августа в Эльзасе корпуса Мак-Магона. Два поражения в один день у кого угодно вызовут растерянность.

Шеварди некоторое время потратил на выяснение обстановки. После чего отдал приказ выгружаться, накормить и напоить людей и лошадей, пополнить запасы, проверить и привести в порядок снаряжение. Одним словом, привести батарею в идеальное для боя состояние. Тем более, что Сент-Авольд располагал всем необходимым для этого. Но у эшелона он велел выставить часовых, и никому паровоз не отдавать, а паровозную бригаду никуда не отпускать. А сам отправился на поиски вышестоящего начальства для получения указаний.

Отправляясь на войну, Шеварди планировал присоединиться к передовому корпусу и участвовать в боях в составе корпусного артиллерийского резерва, продавливая через штаб постановку посильных для батареи задач. Имея немалый опыт военной службы, он на большее и не замахивался.

Только вот, в том хаосе, который царил в Сент-Авольде, штаб корпуса хоть и удалось найти, но это был штаб третьего, а не второго корпуса. Поэтому ничего вразумительного там Шеварди не сказали. Верней сказали, но лучше бы промолчали. У вас предписание во второй корпус Фроссаро, вот пусть их штаб и отдает вам приказы. Дескать, нам чужого не нужно, у нас и своих проблем хватает. Вот и весь ответ. Да! Еще любезно указали, что второй корпус по последним известиям находится в Пютеланже. Туда и следуйте.

В этот момент, в штабе Базена и сами не знали, что они станут предпринимать в сложившейся ситуации. Отступать к Мецу? Или к Шалону? Идти на соединение с Мак-Магоном? У маршала Базена родилась идея отступления на юг, к Лангру, откуда угрожать флангам германцев, если они пойдут на Париж. Идея в целом разумная, но от Сен-Авольда до Лангра двести километров по прямой. Многовато для создания угрозы германским флангам. Хотя в предложении маршала и было разумное зерно, но жертвовать столицей французы были не готовы. Во-первых, Париж не Москва. А во-вторых французы более здравомыслящи, чем безумные русские, спалившие собственную столицу, чтобы погубить Наполеона. Поэтому Шеварди не верил, что план Базена будет принят. Не стать маршалу новым Кутузовым.

Нерешительность в принятии решений куда направить корпус, вызывала полнейшую неразбериху в системе снабжения. Ведь маршруты подвоза планируются заранее, чтобы прибыв к месту назначения войска не знали ни в чем недостатка. А о каком планировании могла идти речь, если командование никак не могло принять решение. Хуже того, стратеги военного министерства продолжали гнать эхнлоны и обозы по прежним маршрутам, в соответствии с довоенными планами. Сложилась парадоксальная ситуация: станции и даже подъездные пути в Сент-Авольде были забиты вагонами с грузами, а в Париже уже через неделю с начала войны ощущалась нехватка вагонов. А паровозов для воинских перевозок не хватало ни в Париже, ни в Лотарингии. Между тем, продолжали курсировать пассажирские поезда и отправляться коммерческие грузы.

Да и погода «радовала». Конец лета был чередой дождей и жары, и все себя чувствовали как в парнике. А потом, с начала августа, зарядили проливные дожди, и стало еще хуже. Земля не успевала просохнуть, а дороги превратились в болото. От этого ситуация с подвозом становилась еще хуже.

В штабе Шеварди встретил растерянного командира понтонёров. Его эшелон загнали в тупик. Паровозная бригада вместе с паровозом куда-то делась, то ли сбежала, то ли ее отправили с другим эшелоном, которых на путях в Сен-Авольде стояло больше, чем имелось в наличии машинистов и паровозов. И что теперь делать подполковник-инженер не представлял[3]. Штабные заявили ему, как и Шеварди: вы приписаны ко второму корпусу, туда и обращайтесь за распоряжениями. На беду лошади для повозок понтонеров следовали в другом эшелоне. И где они в настоящий момент, в Форбаке или на полпути к Парижу, никому было не известно. Шеварди подумал… и предложил инженеру свой паровоз. Не для того он стремился на передовую, чтобы теперь возвращаться в тыл.

К сожалению, ни один человек в Сент-Авольде не имел представления о том где сейчас противник и какими силами он располагает. На вопрос об этом в штабе Базена, штабные заметили, что сообщать о перемещениях врага долг каждого француза, и они надеются в ближайшее время получить исчерпывающие сведения от мэров и префектов местностей, близких к неприятелю.

Пораженный глубиной штабной мысли, Шеварди откланялся и решил стать Наполеоном собственной судьбы. А великий полководец, как известно, говорил, что искусство войны — это наука, в которой ничто не удается, кроме того, что тщательно просчитано и тщательно продумано. Увы! Данных для того, чтобы правильно оценить ситуацию и принять верное решение катастрофически не доставало данных. Похоже современные французские штабисты из всего наследия Наполеона выучили только фразу о том, что война состоит из непродуманных действий. Поэтому подполковник решил воспользоваться советом своего кумира «сперва ввязаться в бой, а там уже видно будет».

Что ж, замысел ввязаться в бой удался Шеварди в полной мере. Буквально через три часа после выступления со станции батарея нос к носу столкнулась на дороге с эскадроном германских драгун. Дорога пролегала между холмами, покрытых густым лесом. К тому же еще ливень ухудшал видимость, а за капелью никто не услышал звуков движущегося навстречу отряда. Потому и встреча произошла неожиданно как для одних, так и для других. Враги столкнулись в буквальном смысле нос к носу.

Однако, положение было все же выигрышней у кавалеристов. Батареи требовалось для вступления в бой развернуться, перестроиться в боевой порядок. А драгунам было достаточно просто пришпорить коней, ринувшись в ближний бой, где у них было преимущество.

Неизвестно, чем бы завершился встречный бой между кавалерией и артиллерией. Скорей всего поражением французов. Но тут в ход событий внес свои коррективы сержант-майор Бомон.

— Влево! С дороги! — рявкнул Бомон, и ездовой, вышколенный постоянными тренировками на полигоне, отреагировал ранее, чем даже осознал услышанное.

А Бомон уже закрутил стволы своей шарманки, крича на заряжающего:

— Наше слово первое! Не дай им рта открыть![4]

Обычная митральеза позволяла делать от 100 до 200 пуль в минуту, с паузами на перезарядку. А вот модернизированная картечница Гатлинга молотила со скоростью от 200 до 1000 выстрелов в минуту без пауз[5]. Эскадрон двигался компактно, в походном строю, а при внезапной остановке еще и скучился. Поэтому мало кто успел отреагировать на возникшую опасность, и первая же очередь скосила вражеских командиров, ехавших в первых рядах. Да и эскадрон изрядно проредило. Через минуту-две в дело вступил весь личный состав батареи, вполне осознающий, чем может обернуться неожиданная встреча.

За пять минут с эскадроном было покончено. Мало кому из драгун удалось уцелеть в бойне. В кавалерию трусов не брали, но и дураков там было не больше, чем в пехоте. Однако, не только правильно отреагировать на ситуацию, но и иметь возможность уйти от обстрела, смоли лишь несколько всадников, в основном из тех, кто ехал в задних рядах.

Батарея тоже понесла потери. Было ранено восемь и убито трое артиллеристов. Самой чувствительной потерей стала смерть лейтенанта Керона.

Поль Деруле, впечатленный картиной избиения, а затем, увидев лейтенанта с дырой во лбу, позеленел и опорожнил желудок прямо на картечницу, рядом с которой стоял. И он не был единственным таким на батарее. Благо проливной ливень быстро смыл и кровь и рвоту, и все остальное, что сопровождает насильственную смерть.