Чтение онлайн

Наблюдая приближение превосходящих сил пр… прекрасной половины общества, Шеварди тут же мобилизовал свои резервы в лице лейтенанта Керона, сержанта Бомона и рядового Деруле. Керон был единственный, кроме самого Шеварди, офицер на батарее. (Остальные должности были вакантны и их замещали опытные сержанты-отставники с полигона). Бомона представлять нет нужды. А Поль Деруле, был добровольцем-волонтером, который поступил на батарею по рекомендациям жены и тещи Шеварди. Молодой человек, 24 лет уже успел опубликовать несколько стихотворений и поставить одноактную драму в стихах на самой престижной сцене Франции, театре Комеди-Франсез.

Стратегический расчет Шеварди оказался верным. Бомон, возвышавшийся над присутствующими безмолвным Сфинксом, как обычно действовал на дам подобно удаву на кроликов. Шеварди давно заметил, что присутствие отставного сержанта вызывало у прекрасного пола противоречивые чувства: он и притягивал их и пугал одновременно. Поэтому, когда Шеварди заявил, что, к сожалению, он вместе с сержантом Бомоном вынуждены по служебным делам покинуть очаровательное общество самых прекрасных дам Франции, дамы восприняло это с некоторым облегчением. Даже вдова генерала.

Тем более, что Керон и Деруле остались развлекать прекрасных дам. Керон расточал комплименты и пересказывал свежие столичные сплетни. Деруле рассказывал об известном всей Франции актере Эдмоне Го[3], с которым был знаком по работе в Комеди Франсез. Он конечно мог куда более он мог бы поведать о своих пирушках с Бенуа Кокленом[4], с которым, можно даже сказать, приятельствовал. Но кому интересен молодой актер, вся слава которого состояла в исполнении единственной роли. Даже если это роль Фигаро. Ведь в остальных спектаклях он продолжал играть слуг и оставался актером второго плана. Увы, таков жестокий мир театра, где талант это еще не главное. Поэтому Деруле принялся вспоминать все сплетни и истории о куда более известной, хоть и скандальной славой, Элизе Рашель[5]. Актриса умерла более десяти лет назад, но ее имя по-прежнему оставалось на устах в салонах и гостиных всей Франции. Деруле лично не знал Рашель, но рассказывал так, как будто был завсегдатаем литературных вечеров в ее особняке. Нарушая известную латинскую поговорку, Поль не смог удержаться от того, чтобы отпустить несколько колкостей в адрес покойницы. Он намекнул, что молва о красоте актрисы, сильно преувеличена. Упомянул слухи о ее жадности и о том, что, будучи христианкой, Рашель перед смертью вернулась в иудаизм. Женщины, как бы они не утверждали обратное, ревнивы к чужой красоте и успеху. Поэтому сплетни были восприняты благосклонно и впитаны с жадностью, чтобы быть позже пересказаны приятельницам. В форме рядового солдата, сшитой под заказ у хорошего мастера их дорогого материала, с золотым кольцом на мизинце правой руки, Деруле казался дамам таким загадочным и романтичным. Ушедший Шеварди был описан поэтом, титаном, подобным героям прошлого. Потеряв на войне ногу, подполковник, которого благословил на битву сам император, спешит на встречу с врагом. И даже Бомон, историю которого Деруле изобразил в красках, теперь не казался дамам пугающим, а скорей даже… интригующим. Жалко, что он только сержант…

А Шеварди и Бомон тем временем обошли эшелон, посмотрели как идет раздача личному составу тушеной капусты со свининой, глядя на которую Жорж даже испытал нечто вроде ностальгии. За время пребывания в Париже ему как-то не встретилось в меню кафе и ресторанчиков это привычное для рейнских областей блюдо. Оставив старшим, пока лейтенант занят дамами, одного из унтер-офицеров, подполковник и сержант-майор направились в сторону вокзала, где кроме всего прочего надеялись купить свежие газеты.

— Маркиз! — окликнули Шеварди от пассажирского поезда, стоящего на соседних путях.

В окно вагона первого класса приветливо махал офицер конных егерей. Убедившись, что его заметили, он скрылся, для того, чтобы оказаться на вагонной площадке. Теперь были видны полковничьи нашивки и орден Почетного легиона на груди!

— Вот уж не ожидал тебя здесь увидеть! — заявил полковник, похлопывая Шеварди по плечу. — Мне говорили ты теперь штабной.

— Штабная работа показалась мне слишком опасной, и я попросился в войска.

— Как всегда шутишь!

— Совсем не шучу. Я командую отдельной батареей и следую во второй корпус.

— Подполковник? Батареей? Ты мог бы стать начальником штаба бригады или даже дивизии.

— Меня устраивает моя нынешняя должность.

Зазвонил колокольчик у вокзала. Паровоз издал гудок. Все посмотрели в его сторону, заметив, что сигнал семафора пополз вверх.

— Отлично! Мы отправляемся! — обрадовался полковник. — Я тоже еду в корпус Фроссара. Командую полком конных егерей в дивизии Мармиера. Увидимся еще! Рад был тебя видеть!

Полковник поспешил к своему вагону. А Шеварди и Бомон продолжили свой путь.

— Не поздновато ли он едет к своему полку? — поинтересовался Бомон.

— Посмотри вокруг! — обвел рукой перрон Шеварди.

Действительно, полковник конных егерей не был единственным военнослужащим спешащим к поезду. От здания вокзала к вагоном торопились или неспешно шествовали множество офицеров. Был даже один генерал с сопровождением. Но больше всего было рядовых солдат всех родов войск, группами и поодиночке направляющихся к своим полкам.

Среди этих военных и гражданских, спешивших к поездам, островком выделялся духовой оркестр, музыканты которого неторопливо занимали свои места чуть в стороне от главного входа в вокзал.

В ресторане на вокзальной площади Шеварди заказал себе лотарингский пирог, а Бомон шукрут[6], выслушав при этом насмешку старшего товарища, что квашеной капустой тот мог бы пообедать и у поезда.

— Зато на белой скатерти, как белый человек, — отвечал Бомон.

Выпив в завершении обеда чашечку крепчайшего кофе, отправились обратно к эшелону, надеясь, что благотворительное нашествие уже завершилось.

Когда стояли у лотка с газетами услышали, как на перроне оркестр заиграл «Когда в походе в Сирии»[7].

По вокзальному залу, торопливо, то и дело сбиваясь с быстрого шага на бег, промчалась группа чиновников и офицеров, во главе с толстяком, затянутым по талии трехцветным шарфом. По всей видимости, это мэр городка, чью супругу не так давно имели счастье видеть Шеварди с Бомоном. Через пару минут вслед за мэром залой пробежала стайка девиц с букетами в руках.

На первый путь прибывал пассажирский поезд, в каждом вагоне которого из окон выглядывали солдаты.

— Не вижу грузовых вагонов, — заметил Бомон.

— Наверно обоз следует отдельно. Меня больше интересует, чего это так всполошился мэр.

— Смотрите и его супруга с генеральшей подтянулись на звуки оркестра.

В окно было видно, как жена мэра что-то спрашивает мужа, но тот только отмахивается от нее, вертя головой вдоль поезда и что-то высматривая.

По залу вновь торопливо простучали ботинки. Молодой человек в форме служащего телеграфа промчался залой с зажатой телеграммной лентой в руке. За ним, прихрамывая и опираясь на трость, следовал железнодорожный чиновник, как минимум начальник вокзала.

Мэр выслушал телеграфиста и начал о чем-то советоваться со свитой. Все это время оркестр продолжал играть все тот же веселенький марш.

С запада послышался приближающийся паровозный гудок, требовательный и настойчивый, заставивший мэра подпрыгнуть на месте, что выглядело странно при его комплекции.

По дальнему от вокзала пути не останавливаясь и не снижая скорости, проследовал поезд всего из нескольких вагонов. Мэр, его жена, генеральша, офицеры гарнизона и городские чиновники почтительно вытянулись, провожая взглядами странный поезд.