На звук пушек
Шрифт:
«Пятьсот миллионов и шестьсот миллионов — это миллиард с хвостиком, — думал по дороге домой Ротшильд. — А война, по сути, только началась. Придется пересчитать прогнозы. А уж как мы все сможем извернуться, чтобы курс франка не упал, этого я не представляю».
Глава 10. Райской дорогой
Северная Франция, август 1870 г
Жоржу снилось, что он раб. Взбунтовавшийся раб, который убил своего хозяина и собрал шайку таких же отчаявшихся, чтобы грабить, убивать, насиловать… Жрать господскую еду, пить господское вино, и пользовать господских женщин. А потом их, и Жоржа в том числе, поймали и распяли вдоль дороги при большом стечении ликующего народа. Наверно, нет наверняка, это была очень мучительная казнь. Было слышно, как кричали распятые рабы, как умоляли их убить, проклинали богов и своего вожака. Вот только сам Жорж не чувствовал боли. Ведь это был только сон.
Любопытно, что казнимых охраняли такие же рабы, принадлежавшие местному должностному лицу. Охранники не испытывали никакого сочувствия к распятым собратьям, всячески оскорбляли и издевались над ними. Тянулись часы, день другой и постепенно висевшие на крестах затихли. Их не кололи копьями, чтобы убедиться в смерти, не снимали с крестов, на которых уже уселись самые наглые из воронов, предвкушающих пиршество.
Дольше всех прожил вожак, тот, кем был Жорж в этом сне. Его агонию растянули на несколько дней, иногда опуская крест на землю и вливая в спекшиеся губы вино и даже немного меда. В то время как других мятежников перед казнью заставили напиться уксуса с желчью. Это кормление всегда происходило под наблюдением надсмотрщика. Чтобы рабы-охранники не украли драгоценный мед и не выпили вино. Когда надсмотрщик уходил, охранники в отместку пинали распятого, лежащего на кресте рядом с дорогой, и желали побыстрей сдохнуть. А утром крест вновь поднимали и закрепляли, продолжая казнь-пытку.
Через несколько дней вожак впал в забытье, а еще через несколько умер. Но его глаза оставались открыты и продолжали смотреть на ряды распятых вдоль дороги.
А потом все погрузилось в привычную тьму, среди которой звучало:
«Вот только жаль распятого Христа».
Вагон дернулся, и Жорж проснулся. Опять движение застопорилось и поезд встал посреди перегона.
В вагон заглянул Шеварди и приказал спустить сходни и по ним вывести лошадей для себя и лейтенанта Керона. Он хотел проехать вперед и узнать в чем дело.
Первым перед эшелоном с батареей стоял точно такой же грузовой поезд с вагонами для перевозки скота, в данном случае используемый по назначению. Из вагонов слышался недовольное мычание коров и быков. Паровозная бригада и сопровождающие не знали причины остановки. Машинист просто заметил, что впереди идущий поезд остановился и последовал его примеру.
Следующий поезд был грузовым, из открытых платформ. Поезд перевозил повозки с понтонами, принадлежащие какой-то инженерной части. Перед поездом группа саперов ремонтировала пути под наблюдением офицеров. Оказывается неизвестные, скорей всего германский разведывательный отряд, повредили путь, открутив одну рельсу и затащив на рельсы поваленный телеграфный столб. К счастью, машинист вовремя заметил повреждение и остановил поезд. Другой удачей стало то, что эшелон перевозил инженерную часть. Иначе пришлось стоять значительно дольше.
Вернувшись к батареи Шеварди первым делом достал карту Лотарингии. До места назначения в Форбаке оставалось сорок пять километров. А до германской границы от нынешней их стоянки было всего тридцать. Вроде и близко. Но далековато для обычного разведывательного отряда.
И дальше дорога на значительном расстоянии пролегала неподалеку от границы. Где находятся французские корпуса Шеварди весьма приблизительно. Наверняка было известно нахождение 2-го корпуса в окрестностях Форбака, куда направлялся Шеварди. А вот про немецкие армии он ничего не знал, как и все, у кого он наводил справки. Кто-то говорил, что пруссаки сосредотачиваются у Майнца. Кто-то что их армии стоят у Вормса или даже Мангейма. Никто ничего не знал точно, и это беспокоило подполковника. А тем более его обеспокоила диверсия, совершенная там, где никаких разведывательных или диверсионных[1] отрядов противника не должно было быть ни в коем случае. Поэтому подполковник собрал командный состав на совещание, на котором было решено продолжать движение, приняв все меры предосторожности и приготовившись к отражению возможного нападения вражеских кавалеристов. То, что диверсии на дорогах устраивают разъезды вражеской конницы, ни у кого сомнений не вызывало.
Бомон, который успел пройтись к впереди идущему эшелону со скотом, заметил, что они едут в таких же «скотских» вагонах. И почему бы не прикинутся таким же безобидным поездом. Вагоны одинаковые, а то, что есть несколько открытых платформ с повозками. Так повозки под брезентом и по форме отличаются от типичных армейских. Для большей достоверности можно даже снять брезент с командирской коляски практически ничем не отличающейся от обычного парижского фиакра.
— Мало ли что возят по железным дорогам.
— Думаете, что германские конники где-то здесь? Предлагаете преподнести им сюрприз?
— Скорей всего они оставили наблюдателей в том лесу, что виднеется впереди. И раз они не атаковали понтонеров, то значит их не больше эскадрона. Да и далековато они оторвались от основных сил, чтобы здесь могли появиться более крупные вражеские части. Воинский эшелон для них слишком большая добыча. А вот состав перевозящий более мирные грузы, продовольствие или скот, их может соблазнить. Испортить паровоз, поджечь вагоны. Этим они закупорят перевозки на больший срок, чем открутив единственную рельсу.
— Логично, — согласился Шеварди. — Тем более, что мы ничего не теряем. Кроме того, что солдатам придется сидеть взаперти. Ну да как-то потерпим. А теперь все по местам. Объяснить личному составу, что от вас требуется. Я возьму двух стрелков и буду с машинистами. Жаль, кабина там маловата.
Паровоз эшелона понтонёров гудком дал сигнал, что дорога исправлена, и можно продолжать движение. С этим же известием прибежал в штабной вагон и помощник машиниста. Времени до отправления оставались считанные минуты и все заторопились.
Поезд пополз следом за впереди идущими эшелонами. Подозрительный лесок миновали поезд с понтонёрами, за ним грузовой состав. Вот уже и эшелон с батареей прошел опасное место.
Когда лес остался позади, наблюдатели из последнего вагона увидели, как из леса выскочило несколько всадников с пиками по-походному, за спиной. Вражеские кавалеристы поравнялись с паровозом и принялись его обстреливать из револьверов[2]. Револьвер против железа паровоза не слишком эффективное оружие, но паровозная бригада была вовсе безоружна. Позже выяснилось, что один из кочегаров был ранен практически сразу, а остальные укрылись от пуль, где кто мог, не заботясь об управлении поездом.
И в этот момент с площадки поезда батарейцев ударила картечница Гатлинга. Конники не сразу среагировали на угрозу, и одному из них это обошлось падением с убитой лошади. Остальные бросились прочь под прикрытие леса.
Бомон не рискнул спрыгнуть с поезда, хотя ему очень было интересно узнать судьбу вражеского кавалериста. И если тот жив, хотелось расспросить: какие силы противника имеются в данном районе, и какие приказы они получили. А еще было обидно, что задумка с ловушкой не удалась. Но не все в жизни происходит, как хочется. Поэтому он ограничился тем, что мысленно пожелал уланам, а это были, несомненно, немецкие уланы, зацепиться своими пиками за ветви деревьев.
А буквально через минуту, от размышлений, что теперь предпримут вражеские разведчики, отвлекло новое событие. Навстречу промчался паровоз, увлекая за собой сверкающие лаком черно-красные вагоны, на одном из которых Шеварди успел заметить золотую монограмму.
Любопытно, отважились бы уланы напасть на императорский поезд или нет? Толку от такого нападения не было бы, но шума оно могло бы наделать немало. Военные штабы и гражданские министерства вместо того, чтобы заниматься делом, принялись бы обвинять друг друга и искать козла отпущения. Возможно, кто-то даже отправился бы в отставку. Это нанесло бы куда больший урон, чем задержка в пути понтонного парка и вывод из строя одной телеграфной линии. Хотя почему одно? Такой отряд наверняка не единственный.