Чтение онлайн

К 1860 году южное общество пришло к полному развитию плантаторской, рабовладельческой системы с консервативными ценностями, иерархическими отношениями и авторитарным контролем. Разумеется, ни одно общество не может быть полноценным без этики, соответствующей его социальному устройству, и Юг разработал её, начав с убеждения в высших достоинствах сельской жизни. На одном уровне это убеждение воплощало джефферсоновский аграризм, который считал землевладельцев, обрабатывающих землю, лучшими гражданами, поскольку их владение землей и производство продукции для использования давало им самодостаточность и независимость, не испорченные коммерческой алчностью, а также потому, что их труд имел достоинство и разнообразие, подходящее для всесторонне развитых людей. Но на другом уровне приверженность сельским ценностям привела к прославлению плантаторской жизни, в которой даже рабство идеализировалось с помощью аргумента, что зависимость раба развивает в хозяине чувство ответственности за благосостояние рабов, а в рабах — чувство лояльности и привязанности к хозяину. Такие отношения, утверждали южане, гораздо лучше, чем безличная, дегуманизированная безответственность «наемного рабства», в котором труд рассматривался как товар.

От идиллического образа рабства и плантаторских условий до создания аналогичного образа плантатора как человека с отличительными качествами было всего несколько шагов. Так, такие плантаторские добродетели, как великодушие, гостеприимство, личная храбрость и верность людям, а не идеям, пользовались большим спросом в обществе, и даже такие плантаторские пороки, как высокомерие, вспыльчивость и самообольщение, воспринимались с терпимостью. На основе этих материалов в эпоху безудержного романтизма и сентиментальности южная аристократия создала тщательно продуманный культ рыцарства, вдохновленный романами сэра Вальтера Скотта и включавший турниры, замковую архитектуру, кодекс чести и посвящение женщин. Так, с примесью самообмана и идеализма, Юг принял образ самого себя, который одни использовали как фикцию, чтобы избежать столкновения с гнусной реальностью, а другие — как стандарт, к которому нужно стремиться, чтобы развить, насколько они могли, лучшие стороны человеческого поведения, которые были скрыты даже в рабовладельческом обществе. [841]

Ещё одно убеждение, разделяемое мужчинами Юга в 1860 году, было особенно важным, потому что они чувствовали себя достаточно неуверенно и неуверенно, чтобы почти навязчиво и агрессивно отстаивать его. Это была доктрина о врожденном превосходстве белых над неграми. Эта идея не была специфически южной, но она имела особое значение для Юга, поскольку служила для рационализации рабства, а также для объединения рабовладельцев и нерабовладельцев в защиту этого института как системы, прежде всего, расового подчинения, в которой все члены доминирующей расы были одинаково заинтересованы.

Расовые предрассудки в отношении негров, конечно, нельзя рассматривать лишь как рационализацию для оправдания подчинения чернокожих, ведь на самом деле именно такие предрассудки изначально привели к тому, что негры и индейцы стали объектом порабощения, а слуги других рас — нет. Изначально предрассудки могли проистекать из превосходства технологически развитых обществ над менее развитыми; они могли отражать отношение христиан к «язычникам»; они могли отражать всеобщий антагонизм между «своими» и «чужими» группами или всеобщее недоверие к незнакомым людям. В этих аспектах предрассудки можно даже рассматривать как относительно невинную форму этноцентризма, не испорченную соображениями собственной выгоды. Но как только предрассудки стали прочно связаны с рабством, они приобрели определенное функциональное назначение, которое неизмеримо усилило как силу рабства, так и его жестокость. Расовые предрассудки и рабство вместе создали порочный круг, в котором предполагаемая неполноценность негров использовалась как оправдание их порабощения, а затем их подчинённое положение в качестве рабов использовалось для оправдания убеждения в их неполноценности. Расовое клеймо усиливало деградацию рабства, а подневольный статус, в свою очередь, усиливал расовое клеймо. [842]

Расовые доктрины не только минимизировали потенциально серьёзные экономические противоречия между рабовладельцами и нерабовладельцами, но и давали южанам возможность избежать столкновения с невыносимым парадоксом: они были привержены равенству людей в принципе, но рабству на практике. Парадокс был подлинным, а не случаем лицемерия, поскольку, хотя южане были более склонны к принятию социальной иерархии, чем люди из других регионов, они все же очень положительно реагировали на идеал равенства, примером которого были Джефферсон из Вирджинии и Джексон из Теннесси. В своей политике они неуклонно двигались к демократическим практикам для белых, и, в сущности, можно было утверждать, с некоторой долей правдоподобия, что система рабства способствовала большей степени демократии в той части общества, которая была свободной, подобно тому, как она способствовала демократии среди свободных людей в древних рабовладельческих Афинах. [843] Тем не менее, это лишь делало парадокс ещё более очевидным, и, несомненно, именно из-за психологического стресса, вызванного осознанием парадокса, лидеры Юга конца XVIII – начала XIX веков играли с идеей когда-нибудь избавиться от рабства. Отчасти именно поэтому Юг согласился на исключение рабства из Северо-Западной территории в 1787 году и на отмену африканской работорговли в 1808 году. Именно поэтому ограниченное число южан освободило своих рабов, особенно в течение полувека после принятия Декларации независимости, а ещё большее число — предавалось риторике, которая выражала сожаление по поводу рабства, но не осуждала его в полной мере. Некоторые даже вступили в антирабовладельческие общества, а южане взяли на себя инициативу по освобождению рабов и их колонизации в Либерии. Таким образом, на протяжении целого поколения великий парадокс был замаскирован смутным и благочестивым представлением о том, что в каком-то отдалённом будущем, в полноте времени и бесконечной мудрости Бога, рабство исчезнет. [844]

Однако к 1830-м годам эта идея начала терять свою правдоподобность, поскольку даже самый самообманчивый из желающих не мог полностью игнорировать происходящие изменения. На нижнем Юге великий хлопковый бум привел к распространению рабства на запад через Джорджию, Алабаму, Миссисипи и Луизиану, а также в Арканзас и Миссури. Техас превратился в независимую рабовладельческую республику. Поток рабов между этими новыми штатами и старыми центрами рабства был, вероятно, больше по масштабам, чем поток рабов из Африки в тринадцать колоний. [845] По сравнению с рождаемостью новых рабов, темпы освобождения были ничтожны. Тем временем штаты Новой Англии, Нью-Йорк, Пенсильвания и Нью-Джерси отменили рабство. [846] Одновременно с этим северные борцы против рабства начали отказываться от мягкого, убедительного тона упрека при обсуждении рабства и перешли не только к обличению рабства как чудовищного греха, но и к порицанию рабовладельцев как отвратительных грешников. [847] Не стоит принимать апологию того, что Юг сам избавился бы от рабства, если бы этот огульный натиск не подорвал позиции южных эмансипаторов, [848] но представляется правомерным сказать, что перед лицом столь яростного осуждения белые южане утратили готовность признать, что рабство было злом — даже наследственным, ответственность за которое разделяли работорговцы-янки и южные рабовладельцы XVIII века. Вместо этого они стали защищать рабство как положительное благо. [849] Но это ещё больше обостряло противоречие между равенством в теории и рабством на практике, и единственным выходом было отрицание того, что негры имеют право на равенство наравне с другими людьми. Некоторые теоретики расы даже отрицали, что чернокожие являются потомками Адама, что стало длинным шагом к их исключению не только из равенства, но и из братства людей. [850]

Так как теория расы была прочно связана с теорией рабства, вера в неполноценность негров была столь же функциональна и выгодна психологически, как и само рабство экономически. Это убеждение можно было использовать для оправдания определенного плохого обращения с неграми и даже враждебности по отношению к ним, поскольку, не обладая полной человечностью, они не заслуживали полностью человеческого обращения и могли быть оправданно презираемы за присущие им недостатки. Сохранив рабство, Юг нарушил свой собственный идеал равенства, но, приняв расистскую доктрину, он одновременно извратил и отверг этот идеал как единственный способ, кроме эмансипации, выйти из дилеммы.

Все эти общие институты, практики, взгляды, ценности и убеждения придавали южному обществу определенную однородность, а южанам — чувство родства. [851] Но чувство родства — это одно, а импульс к политическому единству — совсем другое. Если искать явные свидетельства усилий по политическому объединению Юга из-за культурной однородности, общих ценностей и других позитивных влияний, а не как общей негативной реакции на Север, то их можно найти сравнительно немного.

И все же любое сепаратистское движение середины XIX века не могло не впитать в себя часть романтического национализма, которым был пропитан западный мир. На съезде в Нэшвилле в 1850 году Лэнгдон Чевс из Южной Каролины обратился ко всем рабовладельческим штатам с призывом: «Объединитесь, и вы образуете одну из самых великолепных империй, в которых когда-либо сияло солнце, одну из самых однородных популяций, все одной крови и рода [обратите внимание, что для Чевса чёрное население было невидимо], самую плодородную почву и самый прекрасный климат». [852] Примерно в то же время другой южнокаролинец заявил, что пока Юг находится в составе Союза, он занимает ложное и опасное положение «нации внутри нации». [853]

В пятидесятые годы дух южан продолжал расти. Например, в 1852 году губернатор Южной Каролины говорил о «нашем месте южной конфедерации среди народов земли». [854] В конце десятилетия один юнионист из Вирджинии жаловался, что жители Алабамы осуждают «любого, кто исповедует хоть малейшую любовь к Союзу, как предателя своей страны, а именно Юга». [855] Когда отделение произошло, многие южане, выступавшие за него, воздержались от действий в рамках отдельных штатов, поскольку хотели, чтобы Юг действовал как единое целое. Так, главный противник немедленного отделения Алабамы писал своему другу в Теннесси: «Я сопротивлялся отделению Алабамы до последнего момента не потому, что сомневался, что рано или поздно оно должно произойти, а потому, что предпочитал подождать, пока вы в Теннесси не будете готовы пойти с нами». [856] Более того, некоторые южане, решившие остаться в Союзе, в то же время готовились защищать других южан, которые могли бы выйти из него. Одна из миссурийских газет заявила, что жители приграничных штатов, «хотя они и преданы Союзу, … не будут стоять в стороне и видеть, как их штаты-сестры — кость от их кости и плоть от их плоти — растаптываются в пыль. Они этого не сделают». [857]

Даже если жители южных штатов видели свою политическую судьбу вне американского союза, они не обязательно представляли себе южную республику в качестве альтернативы. В 1832 году Джон Пендлтон Кеннеди заявил: «Виргиния имеет чувства и мнения независимой нации», но он имел в виду независимость штатов побережья Персидского залива, а также янки. [858] Двадцать восемь лет спустя Кеннеди осудил отделение Южной Каролины как «великий акт высшей глупости и несправедливости, совершенный группой людей, которые разжигали страсти народа». [859]