Чтение онлайн

Понимание любого так называемого национализма — да и вообще любого развития, предполагающего устойчивое сплоченное поведение большой группы людей, — осложняется двумя видами дуализма. Один из них — дуализм объективных и субъективных факторов, или, можно сказать, культурных реалий и умонастроений. Сплоченность вряд ли может существовать среди совокупности людей, если они не разделяют некоторые объективные характеристики. Классическими критериями являются общее происхождение (или этническое родство), общий язык, общая религия и, что самое важное и неосязаемое, общие обычаи и верования. Но сами по себе эти черты не приведут к сплоченности, если те, кто их разделяет, также не осознают, что их объединяет, если они не придают особого значения тому, что разделяют, и если они не чувствуют себя идентифицированными друг с другом благодаря этому общему. Второй дуализм заключается во взаимодействии сил притяжения и сил отталкивания. Везде и всегда, где национализм развивался в особенно энергичной форме, он возникал в условиях конфликта между национализирующейся группой и какой-то другой группой. В такой ситуации отторжение аутгруппы не только укрепляет сплоченность ингруппы, но и дает членам ингруппы большее осознание того, что их объединяет. Более того, оно дает им новые поводы для обмена — общая опасность, общие усилия в борьбе с противником, общая жертва и, возможно, общий триумф. Иногда это даже побуждает их придумывать фиктивные родственные связи. Таким образом, конфликты и войны стали великими катализаторами национализма, а силы отталкивания между антагонистическими группами, вероятно, сделали больше, чем силы сродства внутри совместимых групп, чтобы сформировать тот вид единства, который выливается в национализм.

Проблема Юга в 1860 году заключалась не просто в противостоянии южного национализма и американского национализма, а скорее в сосуществовании двух лояльностей — лояльности к Югу и лояльности к Союзу. Поскольку эти лояльности вскоре должны были вступить в конфликт, их часто называли «конфликтующими лояльностями», подразумевая, что если у человека есть две политические лояльности, то они обязательно будут конфликтовать, что одна из них должна быть незаконной, и что здравомыслящий человек не станет поддерживать две лояльности, так как он совершит двоеженство. Но на самом деле сильные региональные лояльности существуют во многих странах, и в Соединенных Штатах они существовали не только на Юге. Между региональной и национальной лояльностью нет ничего несовместимого по своей сути, если только они обе могут быть выровнены по схеме, в которой они оставались конгруэнтными друг другу, а не пересекались. Любой регион, обладавший достаточной властью в федеральном правительстве, всегда мог предотвратить серьёзное столкновение федеральной политики и политики региона. Но Юг к 1860 году уже не обладал такой властью или, по крайней мере, не был уверен в её сохранении. Таким образом, лояльность южан стала «противоречивой», не обязательно потому, что они меньше любили Союз, но потому, что они потеряли важнейшую власть, которая удерживала их от противоречий. [830]

Но какие факторы сродства способствовали сплочению Юга в 1860 году и какие факторы отталкивания между Югом и остальной частью Союза негативно влияли на южное единство?

Огромный и разнообразный регион, простирающийся от линии Мейсон-Диксон до Рио-Гранде и от Озарков до Флорида-Кис, конечно, не представлял собой единства ни в физико-географическом, ни в культурном плане. Но вся эта территория находилась в поле тяготения сельскохозяйственной экономики, специализирующейся на основных культурах, для которой плантации оказались эффективными единицами производства и для которой негры-рабы стали важнейшим источником рабочей силы. Это, конечно, не означало, что все белые южане занимались плантационным сельским хозяйством и владели рабами — на самом деле так поступало лишь небольшое, но очень влиятельное меньшинство. Это даже не означало, что все штаты были крупными производителями основных культур, поскольку хлопковые штаты находились только в нижней части Юга. Но это означало, что экономика всех этих штатов была связана, иногда вторично или третично, с системой плантационного сельского хозяйства.

Сельскохозяйственные общества, как правило, консервативны и ортодоксальны, в них большое внимание уделяется родственным связям и соблюдению установленных обычаев. Если земля находится в крупных поместьях, такие общества склонны к иерархии и подчинению. Таким образом, даже без рабства южные штаты в значительной степени разделяли бы определенные признаки. Но наличие рабства диктовало свои условия, и они тоже были очень распространены на Юге. Более того, они стали критерием для определения того, что представляет собой Юг.

Рабовладельческий строй, поскольку он подразумевает недобровольное подчинение значительной части населения, требует наличия социального аппарата, приспособленного во всех своих частях к навязыванию и поддержанию такого подчинения. На Юге это подчинение было ещё и расовым, предполагая не только контроль рабов со стороны их хозяев, но и контроль 4 миллионов чернокожих над 8 миллионами белых. Такую систему невозможно сохранить, просто введя законы в законодательные акты и сделав официальные записи о том, что один человек приобрел законное право собственности на другого. Аксиомой является то, что порабощенные будут сопротивляться своему рабству и что рабовладельцы должны разработать эффективные, практические средства контроля. Первое условие — система должна быть способна справиться с непредвиденными обстоятельствами, связанными с восстанием. Это меняет приоритеты, поскольку, хотя система подчинения могла возникнуть как средство достижения цели — обеспечить постоянный приток рабочей силы для выращивания основных культур, — непосредственная опасность восстания вскоре превращает подчинение рабов в самоцель. Именно это имел в виду Томас Джефферсон, когда сказал: «У нас волк за ушами».

Вопрос о том, в какой степени Юг подвергался реальной опасности восстания рабов, очень сложен, поскольку белый Юг ни на минуту не мог избавиться от страха перед восстанием и в то же время не мог признаться даже себе, а тем более другим, что его «цивилизованные», «довольные» и «лояльные» рабы могут в один прекрасный день расправиться со своими хозяевами. [831] Вероятно, страх был несоизмерим с реальной опасностью. Но дело в том, что белые южане субъективно боялись того, что могут сделать рабы, а объективно — разделяли социальную систему, призванную не допустить этого.

Со времен Спартака все рабовладельческие общества жили с опасностью восстания рабов. Но для Юга напоминания о древности не требовались. На острове Санто-Доминго в период с 1791 по 1804 год чернокожие повстанцы под руководством нескольких лидеров, включая Туссена Л’Овертюра и Жана Жака Дессалина, подняли восстание, практически истребив все белое население острова и совершив страшные зверства, например, закапывая людей живьем и распиливая их на две части. Выжившие бежали в Новый Орлеан, Норфолк и другие города США, и южане могли слышать из их собственных уст рассказы об их испытаниях. Санто-Доминго жил в сознании южан как кошмарный сон. [832] На самом Юге, конечно, тоже происходили восстания или попытки восстаний. [833] Габриэль Проссер возглавил одно из них в Ричмонде в 1800 году. Некий заговор под руководством Дании Весей, по-видимому, был близок к тому, чтобы вылупиться в Чарльстоне в 1822 году. Нат Тернер возглавил своё знаменитое восстание в округе Саутгемптон, штат Вирджиния, в 1831 году. Все эти события были незначительными по сравнению с Санто-Доминго или даже с восстаниями в Бразилии, [834] но каждое из них задело незащищенный нерв в психике южан. Кроме того, были и местные волнения. В общей сложности один историк собрал более двухсот случаев «восстаний», и хотя есть основания полагать, что некоторые из них были полностью вымышленными, а многие другие не имели большого значения, все же каждый из них является доказательством реальности опасений южан, если не фактической распространенности опасности. [835] На изолированных плантациях и в районах, где чернокожие значительно превосходили белых, опасность казалась постоянной. Каждый признак беспокойства в рабских кварталах, каждый незнакомец, встреченный на одинокой дороге, каждый замкнутый или загадочный взгляд на лице раба, даже отсутствие привычного жеста почтения могли быть предвестием безымянных ужасов, таящихся под безмятежной поверхностью жизни.

Это всепроникающее опасение, конечно, многое объясняет в реакции южан на движение против рабства. Южане были глубоко озабочены не тем, что аболиционисты могут убедить Конгресс или северную общественность сделать — на самом деле весь этот сложный территориальный спор имел много аспектов шарады, — а тем, что они могут убедить сделать рабов. Южане остро воспринимали прямые подстрекательские попытки аболиционистов, такие как речь Генри Х. Харнетта на национальном съезде негров в 1843 году, в которой он призывал рабов убить любого хозяина, отказавшегося освободить их. [836] Уравнять увещевания аболиционистов и насилие над рабами было не так уж сложно. Так, южане пытались связать восстание Ната Тернера в августе 1831 года с первым появлением «Освободителя» за восемь месяцев до этого, но на самом деле, скорее всего, на Тернера больше повлияло затмение солнца в феврале, чем Уильям Ллойд Гаррисон в январе. Однако двадцать восемь лет спустя Джон Браун сделал это уравнение явным: белый аболиционист был пойман при попытке подстрекать рабов к восстанию. То, что Браун связал воедино аболицию и восстание рабов, придало электрическое значение тому, что в противном случае могло быть расценено как самоубийственное безрассудство.

Эта озабоченность антирабовладельческой пропагандой как потенциальной причиной волнений рабов также отчасти объясняет, почему белые южане, казалось, не замечали большой разницы между умеренной позицией «окончательного борца за вымирание», как Линкольн, и пламенным аболиционизмом «непосредственного борца», как Гаррисон. Когда южане думали о вымирании, они имели в виду Санто-Доминго, а не постепенную реформу, которая должна быть завершена, возможно, в двадцатом веке. С их точки зрения, избрание на пост президента человека, который прямо заявлял, что рабство морально неправильно, могло оказать на рабов более возбуждающее воздействие, чем обличительная риторика редактора аболиционистского еженедельника в Бостоне. [837]

Поскольку стремление держать чернокожих в подчинении имело приоритет над другими целями южного общества, вся социально-экономическая система должна была строиться таким образом, чтобы максимально повысить эффективность расового контроля. Это выходило далеко за рамки принятия рабских кодексов и создания ночных патрулей во время тревоги. [838] Это также означало, что вся структура общества должна соответствовать цели, и нельзя допускать никаких институциональных механизмов, которые могли бы ослабить контроль. Чернокожие должны были жить на плантациях не только потому, что плантации были эффективными единицами производства хлопка, но и потому, что в эпоху, предшествующую электронному и бюрократическому наблюдению, плантация была очень эффективной единицей надзора и контроля. Кроме того, она обеспечивала максимальную изоляцию от потенциально подрывных чужаков. Рабы должны быть неграмотными, неквалифицированными сельскими рабочими не только потому, что хлопковая экономика нуждалась в неквалифицированных сельских рабочих для выполнения задач, в которых грамотность не повышала их полезность, но и потому, что неквалифицированные сельские рабочие были ограничены в доступе к контактам с незнакомцами без присмотра, и потому, что неграмотные не могли ни читать подстрекательскую литературу, ни обмениваться тайными письменными сообщениями. Фактически, условия труда в хлопковой культуре, казалось, соответствовали потребностям рабовладельческого строя так же точно, как условия рабства соответствовали потребностям труда в хлопковой культуре, и если хлопок скрепил рабство с Югом, то верно и то, что рабство скрепило хлопок с Югом.

Даже за пределами этих широких отношений система подчинения простиралась ещё дальше, требуя определенного типа общества, в котором некоторые вопросы не обсуждались бы публично. Оно не должно давать чернокожим никакой надежды на разжигание раскола среди белых. Оно должно обязывать нерабовладельцев беспрекословно поддерживать расовое подчинение, даже если они могут испытывать определенные неудобства от рабовладельческой системы, в которой они не имеют экономической доли. Это означало, что такие книги, как «Надвигающийся кризис», не должны распространяться, и, более того, не следует поощрять всеобщее образование, распространяющее грамотность без разбора на всех белых из низшего класса. В мобильном обществе было бы труднее удерживать рабов на предписанных им местах; следовательно, общество должно быть относительно статичным, без экономической гибкости и динамизма денежной экономики и системы оплаты труда. Чем более спекулятивным становилось общество в своей социальной мысли, тем охотнее оно бросало вызов догматам установленного порядка. Поэтому Юг склонялся к религии, которая делала основной упор на личное спасение и ортодоксию, основанную на Библии; к системе образования, которая делала упор на классическое обучение; и к реформам прагматического характера, таким как улучшение ухода за слепыми, а не к реформам, связанным с идеологией. [839] Одним словом, Юг становился все более закрытым обществом, недоверчивым к пришедшим извне исмам и несимпатичным к инакомыслящим. Таковы были повсеместные последствия того, что первоочередное внимание уделялось поддержанию системы расового подчинения. [840]