Чтение онлайн

— Я это отлично знаю, моя душечка, и охотно уступаю тебя, — Отвчалъ ей херувимчикъ.

— Охотно, сэръ? Вамъ слдовало бы сокрушаться!

— Я и сокрушался бы, мой дружокъ, если бы думалъ, что теряю тебя.

— Но вы знаете, что не теряете меня, — вдь правда, мой дорогой? Вы знаете, что пріобрли только новаго родственника, который будетъ любить васъ — за меня и за васъ самого — такъ же, какъ я. Вы это знаете, папа? Да?.. Папа, смотрите на меня! — Она приложила пальчикъ къ своимъ губкамъ, потомъ къ губамъ папа, потомъ опять къ своимъ и наконецъ къ губамъ мужа. — Теперь мы тсное товарищество, — товарищество троихъ.

Появленіе обда положило конецъ одному изъ таинственныхъ исчезновеній Беллы, и тмъ дйствительне, что обдъ появился подъ благосклоннымъ верховнымъ надзоромъ нкоего торжественнаго джентльмена въ черномъ фрак и бломъ галстух, который былъ похожъ на пастора больше, чмъ самъ пасторъ, и поднялся въ церковной іерархіи повидимому гораздо выше его, если не на верхушку колокольни. Совщаясь по секрету съ Джономъ насчетъ пунша и винъ, этотъ іерархъ наклонилъ голову съ такимъ видомъ, точно принималъ на ухо исповдь. А когда Джонъ предложилъ ему что-то такое, что не отвчало его видамъ, лицо его приняло суровое выраженіе укоризны, точно онъ налагалъ эпитимію.

Какой обдъ! Нарочно для него, должно быть, приплыли экземпляры всхъ рыбъ, плавающихъ въ моряхъ, и если между ними нельзя было распознать тхъ разноцвтныхъ рыбъ, что говорили спичи въ Арабскихъ Ночахъ (по своей туманности точь-въ-точь министерскія разъясненія) и потомъ выпрыгивали изъ сковородки, то только потому, что он сварились и стали одноцвтными. Приправленныя радостью — продуктомъ, который въ Гринвич не всегда можно найти, — вс блюда имли превосходный вкусъ, а золотыя вина, закупоренныя въ бутылки еще во дни золотого вка, не потеряли съ тхъ поръ ни одной искорки своего блеска.

Самое интересное было то, что Белла, Джонъ и херувимчикъ уговорились отнюдь не открывать глазамъ смертныхъ, что они празднуютъ свадьбу. Но руководившій церемоніаломъ обда іерархъ, архіепископъ Гринвичскій, зналъ это такъ хорошо, какъ будто самъ совершалъ брачный обрядъ, и величественная благосклонность, съ какою онъ безъ всякаго приглашенія вступилъ въ ихъ заговоръ, демонстративно-настойчиво устраняя отъ него прочихъ служителей, была верхомъ славы обда.

Въ числ прислуживавшихъ за столомъ былъ одинъ невинный юноша, худенькій, на слабыхъ ножкахъ, не вполн еще посвященный въ тайны своего ремесла, но обладавшій, судя по всему, романическимъ темпераментомъ и страстно (и смло можно прибавить: безнадежно) влюбленный въ какую-то молодую особу, не оцнившую его достоинствъ. Догадываясь объ истинномъ положеніи длъ, въ которомъ даже его простота не могла ошибиться, этотъ безхитростный юноша ограничивался въ отправленіи своихъ обязанностей тмъ, что торчалъ у буфета, созерцая Беллу восхищенными глазами, когда она ничего не требовала, и кидаясь къ ней со всхъ ногъ по первому ея знаку. И его святйшество архіепископъ все время ставилъ препоны этому юнош, то оттирая его локтемъ въ минуту успха, то отсылая съ унизительнымъ порученіемъ принести топленаго масла, то вырывая у него изъ рукъ какое-нибудь хорошее блюдо, которымъ тому удавалось завладть, и приказывая отойти къ сторонк.

— Ужъ вы его пожалуйста извините, сударыня, — сказалъ архіепископъ тихимъ, важнымъ голосомъ: — онъ еще совсмъ молодой человкъ. Онъ у насъ на испытаніи пока, но мы не одобряемъ его.

Это подало Джону счастливую мысль сказать правдоподобности ради:

— Другъ мой, Белла, эта годовщина нашей свадьбы по моему гораздо удачне всхъ прошлыхъ, и я думаю, мы будемъ праздновать ее здсь и на будущій годъ.

И Белла, съ слабой попыткой казаться солидной матроной (самой безуспшной, вроятно, изъ всхъ попытокъ, когда-либо сдланныхъ молоденькими женщинами), отвтила на это:

— Хорошо, милый Джонъ, я согласна.

Тутъ архіепископъ Гринвичскій торжественно кашлянулъ, чтобы привлечь вниманіе трехъ пасторовъ, своихъ подчиненныхъ, и вытаращилъ на нихъ глаза, какъ будто говоря: «Напоминаю вамъ вашу присягу и требую, чтобъ вы врили имъ».

Посл этого онъ собственными своими руками поставилъ дессертъ, какъ бы говоря тремъ гостямъ: «Теперь насталъ часъ, когда мы можемъ обойтись безъ услугь этихъ лишнихъ людей, не посвященныхъ въ нашу тайну», и вышелъ бы съ полнымъ достоинствомъ, если бы ему не помшалъ въ этомъ дерзкій поступокъ молодого человка на испытаніи. Откопавъ гд-то въ дом вточку флёръ-д'оранжа, этотъ скорбный главою молодой человкъ сунулъ ее въ рюмку съ водой и, незамтно подкравшись къ столу, поставилъ у прибора Беллы. Архіепископъ мгновенно отлучилъ его отъ церкви и прогналъ, но дло было сдлано.

— Я надюсь, сударыня, — сказалъ его святйшество, возвращаясь, — что вы будете такъ добры и не обратите на это вниманія, принимая въ разсчетъ, что это сдлано очень молодымъ человкомъ, который у насъ только на испытаніи и совершенно не подходитъ намъ.

Съ этими словами онъ отвсилъ важный поклонъ и удалился, а они разразились веселымъ и продолжительнымъ смхомъ.

— Притворство ни къ чему не ведетъ, — сказала Белла. — Они догадались, кто мы. Это оттого, папа и Джонъ, что я такъ счастлива: они не могутъ этого не видть.

Понятно, что мужъ Беллы счелъ за нужное потребовать въ эту минуту одного изъ ея таинственныхъ исчезновеній, и она, какъ и подобаетъ, повиновалась ему.

— Папа, помните, какъ мы съ вами говорили въ тотъ день о корабляхъ? — спросила она немного задушеннымъ голосомъ изъ мста своего заточенія.

— Помню, дорогая.

— Не странно ли, папа, что ни на одномъ изъ тхъ кораблей не было Джона?

— Ничуть не странно, мой другъ.

— Ахъ, папа! Неужели не странно?

— Нисколько. Мало ли какіе люди могутъ плыть къ намъ на корабляхъ изъ невдомыхъ морей! Разв мы можемъ ихъ знать?

Такъ какъ Белла продолжала оставаться невидимой и умолкла, то и папа продолжалъ молча сидть за своимъ виномъ и дессертомъ, пока не вспомнилъ, что ему пора отправляться домой въ Галловей.

— Я положительно не въ силахъ оторваться отъ васъ, да это было бы и гршно, — прибавилъ онъ съ своей херувимской улыбкой, — не выпивъ за многіе, многіе счастливые возвраты этого счастливаго дня.

— Ура! Ура десять тысячъ разъ! — подхватилъ Джонъ. — Наливаю свою рюмку и рюмку моей драгоцнной жены!

— Джентльмены, — заговорилъ херувимчикъ, обращаясь, по своей англо-саксонской наклонности изливать свои чувства въ форм спичей, къ мальчишкамъ подъ окнами, которые ныряли головой въ грязь за шестипенсовиками, стараясь перещеголять другъ друга, — джентльмены, и Белла, и Джонъ! Вы легко поврите, что я не имю намренія безпокоить васъ пространными разсужденіями по поводу настоящаго торжества. Я даже думаю, что вы уже догадались, какого рода тостъ я хочу предложить по этому поводу и въ какихъ выраженіяхъ я хочу его предложить. Джентльмены и Белла, и Джонъ! Я не могу выразить тхъ чувствъ, какими наполняетъ мою душу настоящее торжество. Но, джентльмены и Белла, и Джонъ, за то, что вы допустили меня къ участію въ немъ, за довріе, которое вы мн оказали, за доброту и любовь, съ какими вы не сочли меня лишнимъ, когда я хорошо сознаю, что я все-таки боле или мене лишній, — я сердечно васъ благодарю. Джентльмены и Белла, и Джонъ! Примите же и вы мою любовь, и дай намъ Богъ еще много, много лтъ сходиться вмст, вотъ какъ сейчасъ, и по такому же случаю; то есть, хочу я сказать, дай Богъ намъ еще много разъ праздновать счастливую годовщину этого счастливаго дня!

Закончивъ такимъ образомъ свой спичъ, добродушный херувимчикъ расцловалъ свою дочку и побжалъ на пароходъ, который стоялъ уже у пловучей пристани, длая все отъ него зависящее, чтобы разнести ее на куски. Но счастливая парочка не захотла такъ скоро разстаться съ папа, и не пробылъ онъ на палуб и двухъ минутъ, какъ оба они появились на набережной.

— Папочка! Папа! — закричала Белла, махая ему зонтикомъ, чтобъ онъ подошелъ къ борту, и нагибаясь впередъ.

— Что теб, душенька?

— Очень я васъ колотила своей противной шляпкой, папа?