Чтение онлайн

Что длалъ онъ, въ перiодъ своей первоначальной дятельности, съ наукой и съ вопросами, — это всмъ памятно, и объ этомъ мы уже говорить не будемъ. Но не припомните ли напримръ его взглядовъ на женщинъ и характера его глумленiя надъ ними? Если припомните это, если припомните его язвительныя, холодня рчи о нихъ, да еще припомните его Фантастическiя путешествiя, а потомъ заглянете… хоть въ остроумный фельетонъ "Спб. Вдомостей", въ № 100-мъ сего 1861 года, то изъ послдняго непремнно пахнетъ на васъ чмъ-то давно знакомымъ и давно забытымъ; вы тотчасъ разпознаете фасонъ потертаго и обломаннаго пьедестальчика, разпознаете поступь престарлаго и изъзженнаго конька… Тамъ, въ фельетон, видите ли, авторъ сообщаетъ почтеннйшей публик разныя безобразныя виднiя своего магнетическаго сна, изъ которыхъ самымъ безобразнйшимъ показалось намъ слдующее:

Въ обширной общественной зал кто-то читаетъ публичную лекцiю "объ эмансипацiи женщинъ"; слушаютъ лекцiю одн женщины, а у подъзда, съ салопами и калошами стоятъ ихъ мужья; слушательниы неистово рукоплещутъ, и потомъ выносятъ лектора на рукахъ, сажаютъ его въ экипажъ и везутъ на себ, а мужья со страхомъ и мольбами бгутъ за ними въ догонку, предлагая, кто платокъ, кто калоши, въ предохраненiе отъ простуды, но съ презрнiемъ и негодованiемъ отвергаются и отгоняются.

Все это пространно, краснорчиво и остроумно изложенное, мы прочли, не улыбнувшись ни разу, а потомъ подумали: зачмъ все это пишется? вдь, вроятно, съ цлью доставить удовольствiе читателю и вызвать улыбку на его уста. Отчего же мы не улыбались? — Оттого, отвтилъ намъ внутреннiй голосъ, что во всемъ этомъ остроумномъ виднiи нтъ и тни какой-нибудь свженькой мысли; оттого, что глумленiе надъ унизительной ролью мужей, потворствующихъ прихотямъ женъ, до того истерлоь и износилось, до того набило всмъ оскомину, что пускать теперь его за современное остроумiе уже нтъ никакой возможности. Для кого же это пишутъ? И для чего наконецъ безобразятъ и пачкаютъ этой ни на что не нужной грязью только-что возникшiй вопросъ, который и безъ того уже забросанъ ложнымъ и дикимъ пониманьемъ, разными излишествами, преувеличенiями, тупыми и близорукими взглядами? Для кого, говоримъ, пишутъ это? Для большинства? Для того, чтобы оно посмялось надъ новымъ вопросомъ, не успвши вникнуть въ него, и отвернулось бы отъ него, оставшись при добродушномъ убжденiи въ нормальности и безъукоризненности существовавшей до сихъ поръ системы женскаго воспитанiя, опредляющаго и настоящее положенiе женщинъ въ обществ, и ихъ нравы и склонности?.. Господа! потрудтесь прежде сами понять вопросъ, потрудитесь прежде очистить его, выдлите изъ него ту часть, которая несомненно истинна, и дайте всмъ усоить эту истину; а потомъ отброшенныя излишества предавайте пожалуй какому угодно осмянiю. Но, теперь, вдь это даже вредно, вредно для нашего развитiя. Правда, вреда тутъ можетъ и не быть, если ваше изобртенiе, будучи приправлено весьма слабымъ, выдохшимся остроумiемъ, не произведетъ эффекта и пройдетъ незамченнымъ… Да! только это одно обстоятельство и можетъ успокоить вашу совсть.

Такъ какъ мы уже забрались въ фельетонъ "Спб. Вдомостей", то кстати

воздадимъ хвалу почтенной газет за ея великое безпристрастиiе, выражающееся помщенiемъ въ одномъ и томъ же нумер двухъ взглядовъ, расходящихся по двумъ дiаметрально-противоположнымъ направленiямъ. Въ № 109 есть остроумно — отрицательный фельетонъ, заключающiй, между прочимъ, взглядъ на значенiе псенъ, собранныхъ П.В.Киревскимъ, и въ томъ же нумер есть статья г. Я.Грота: Блинскiй и его мнимые послдователи, заключающая возражнiе на положнiе г. Погодина, что будто бы большая часть ныншнихъ рецензнтовъ вритъ только тому, что сказалъ Блинскiй, и служитъ слабымъ отголоскомъ его мннiй, убжденiй и врованiй. Г.Гротъ приводитъ мста изъ Блинскаго, съ которыми онъ самъ согласенъ и которыми доказываетъ, что большая часть ныншнихъ рецензентовъ (преимущественно отличающихся отрицательнымъ направленiемъ) измнили мннiямъ, убжденiямъ и врованiямъ Блинскаго. Вотъ нкоторыя изъ словъ Блинскаго, приведенныхъ г. Гротомъ:

"Какихъ-нибудь сто лть прошло съ того времени, когда мы не знали еще грамоты, и вотъ уже мы по справедливости, гордимся могущественными проявленiями необъятной силы народнаго духа въ отдльныхъ лицахъ, каковы: Ломоносовъ, Державинъ, Фонъ-Визинъ, Карамзинъ, Крыловъ, Жуковскiй, Батюшковъ, Пушкинъ, Грибодовъ и другiе."

Дале о Державин:

"Въ поэзiи Державина явились впервые яркiе вспышки истинной поэзiи, мстами даже проблески художественности, какая-то ему одному свойственная оргинальность во взгляд на предметы и въ манер выражаться, черты народности, столь неожиданныя и тмъ боле поразительныя въ то время"…

"Богатырь поэзiи, по своему природному таланту, Державинъ, со стороны содержанiя и формы своей поэзiи, замчателенъ и важенъ для насъ, его соотечественниковъ: мы видимъ въ немъ блестящую зарю нашей поэзiи."

Потомъ о Жуковскомъ:

"Неизмримъ подвигъ Жуковскаго и велико значенiе его въ русской литератур.

"Творенiя Жуковскаго — это цлый перiодъ нашей литературы, цлый перiодъ нравственнаго развитiя нашего общества. Ихъ можно находить односторонними, но въ этой-то односторонности и заключается необходимость, оправданiе и достоинство ихъ. Съ произведенiями музы Жуковскаго связано нравственное развитiе каждаго изъ насъ, въ извстную эпоху нашей жизни, и потому мы любимъ эти произведенiя, даже и будучи отдлены отъ нихъ неизмримымъ пространствомъ новыхъ потребностей и стремленiй; такъ возмужалый человкъ любитъ волненiя и надежды своей юности, надъ которыми самъ же уже смется.

"И какъ не любить горячо этого поэта, котораго каждый изъ насъ съ благодарностью признаетъ своимъ воспитателемъ, развившимъ въ его душ вс благородныя смена высшей жизни, все святое и завтное бытiя?"

Сдлавъ еще нсколько выписокъ, г. Гротъ заключаетъ: "Вотъ съ какимъ живымъ сочувствiемъ замчательный русскiй критикъ сороковыхъ годовъ говоритъ о писател, отъ котораго презрительно отвернулась въ наше время холодная отрицательная школа. Нтъ, Блинскiй не призналъ бы ее своею дочерью, онъ самъ отъ нея отвернулся бы съ негодованiемъ, видя въ ея дйствiяхъ разрушенiе того, что считалъ побдою своего времени.

"…Пользу отрицанiя Блинскiй поставлялъ въ томъ, что оно привело къ положительному и разумному признанiю. Что-жъ бы сказалъ онъ, если бы увидлъ, что это радовавшее его признанiе такъ скоро вытсняется опять отрицанiемъ, доводимымъ до послдней крайности?

"…Теперь наступило уже боле отрадное время: съ разныхъ сторонъ, въ разныхъ органахъ нашей перiодической печати послышались громкiе протесты противъ исключительно-отрицательнаго направленiя, и уже открывается, какъ несправедливы были т, которые подозрвали все наше молодое поколнiе въ образ мыслей, принадлежащемъ одной только партiи. Въ самомъ дл возможно ли, чтобы въ эпоху торжества здравого смысла надъ вковыми предразсудками, въ эпоху образованiя общественнаго мннiя, вся молодежь могучей, быстро развивающейся нацiи заразилась узкими воззрнiями односторонней литературной школы?"

Казалось бы можно спросить: да гд же слышалъ г. Гротъ, чтобы кто-нибудь шолъ противъ этихъ воззрнiй Блинскаго, или отвергалъ бы ихъ? Но, перевернувъ листъ газеты и заглянувъ въ фельетонъ, гд брошенъ глубокiй взглядъ на псни, собранныя Киревскимъ, мы дйствительно находимъ тамъ какъ-разъ "отрицанiе, доводимое до послдней крайности". Тамъ говорится, напримръ:

"Державинъ — могучiй генiй, по мннiю многихъ еще и теперь, а между тмъ онъ. всмъ своимъ содержанiемъ, врядъ ли можетъ отвтить на простые вопросы: длячего собственно писалъ онъ, и что именно написалъ?.. У него была впередъ заданная тема, и не могло быть мста свободному творчеству."

Дале страшный отрицатель признается, что онъ "въ самомъ Пушкин далеко не видитъ того, что видятъ другiе", и "не пытается даже измрять разстоянiя, отдляющаго его отъ Державина". Потомъ, поговоривъ еще немного о новйшихъ поэтахъ, задвъ при этомъ и насъ мимоходомъ, онъ, отрицатель, изъ своего глубокаго "соображенiя отличiй разныхъ перiодовъ нашей поэзiи въ полномъ ея состав ", выводитъ заключенiе, что "все это только отличiя вншнiя, отличiя формы, извитiе словесъ, — а никакъ не содержанiя. Содержанiя не было прежде (ршаетъ онъ категорически), нтъ его и теперь ".

Ну, и конечно! Такъ вотъ же вамъ и "яркiя вспышки истинной поэзiи!" Вотъ вамъ и "воспитатели, развившiе въ нашихъ душахъ вс благородныя смяна высшей жизни!" Это они все одной формой производили, безъ всякаго содержанiя? И благородныя-то смяна развивали одной формой? Удивительные люди!..

Позвольте однако, читатель! Намъ что-то длается страшно; на насъ нападаетъ тоска и ужасъ… Вообразите, что мы не знаемъ ни французской, ни нмецкой, ни англiйской, ни арабской, ни персидской, и никакой другой поэзiи, кром своей! Вообразите, что мы до сихъ поръ жили только своей доморощенной, русской поэзiей, и… представьте же наше положенiе: эта поэзiя безъ содержанiя, совсмъ-таки безъ содержанiя! Гд жъ оно? Чмъ же мы жили? Неужели одной формой, скорлупой? Такъ мы стало быть не люди! Человкъ (а тмъ аче народъ) не можетъ жить безъ поэзiи, а скорлупа поэзiи — не поэзiя. Что же мы такое? Ужь пусть бы, браня насъ, читателей, говорили, что мы никогда не были надлежащими гражданами, — ни гражданами мiра, ни гражданами своего общества; но вдь намъ казалось, что по крайней мр людьми-то иы были… Такъ и этого нтъ?.. Ужасно! ужасно! Великодушный читатель! зовемъ васъ на помощь! спасите насъ отъ страшнаго отрицателя, отрицающаго въ насъ человческую природу!..