Чтение онлайн

Говоримъ не шутя: удивительно, куда можно угнать себя, если задаться одной упрямо-исключительной идейкой и гнуть на нее безъ оглядки, во что бы то ни стало!

Оригинал здесь — http://smalt.karelia.ru/~filolog/vremja/1861/JULY/dodelajy.htm

Лтомъ въ Петербург душно вообще, а тому, кто осужденъ обстоятельствами на усердное чтенiе печатныхъ книжекъ, газетъ и журналовъ, душно въ особенности. Душитъ раскаленный камень съ стоящею надъ нимъ тонкою пылью, душитъ журнальная разноголосица, душитъ кабинетная философiя и почтовая гоньба на предвзятыхъ идейкахъ, душитъ наконецъ литературное аристократство, драпирующееся на пьедестальчик, осуждающее всхъ за недостатокъ учености и громко, непрiятно-громко возглашающее, что вотъ оно, аристократство, стоитъ себ одно, на пьедестальчик, на извстной высот, и длаетъ дло — проповдуетъ истины, а вокругъ, у его подножiя, волнуется "океанъ пустословiя, пошлостей, фальши, фразъ безъ смысла", и что этотъ океанъ будто-бы "затопляетъ нашу литературу, литературу безъ науки, безъ всякихъ нормъ, безъ значительныхъ серьозныхъ преданiй"; душитъ, признаемся, это литературно-ученое аристократство, желающее запугать простодушныхъ людей ужаснымъ океаномъ и требующее, чтобъ ему врили н'a слово, не спрашивая, чмъ оно измряло чужую ученость и чмъ можетъ оно доказать, что у нашей литературы нтъ ни науки, ни значительныхъ серьозныхъ преданiй, а у него напротивъ, у него одного есть и наука, и какiя-то значительныя серьозныя преданiя… Чувствуешь, что слдовало-бы смяться "добродушнымъ смхомъ" надъ этой накрахмаленой, комически-строгой фигурой, но… душно! и смхъ не поднимается изъ души. Давно уже, т. е. относительно-давно, съ той поры, какъ литература наша стала говорливе, живе, оживленне, многолюдне, съ той поры, какъ стали набгать группами можетъ-быть небольшiя, но молодыя и свжiя с'uлки и шумно засуетились вкругъ мирныхъ, уютно-свитыхъ гнздъ, плотно установившихся на поприщ, но уже начинавшихъ сохнуть и изнашиваться старыхъ силъ, — съ той самой поры мало по малу начались у насъ перекоры о томъ, кто кого учене, кто солидне, кто выше беретъ въ многоголосномъ концерт нашей текущей, повременной литературы. И находятся трудолюбивые люди, которымъ хочется взять всхъ выше и которые, напрягая вс силы, чтобы выложить на показъ какъ можно больше учености, валятъ съ плеча такiя богатырскiя тяжести на читателя, что и въ прохладное время года его иной разъ въ жаръ броситъ, а въ лтнiй зной, на раскаленной плит, подъ тонкой, стоячей пылью — ему становится невыразимо-душно. А если еще, глядя на важно-драпирующееся учено-литературное аристократство, подумаешь: какое впечатлнiе должны произвесть, какiе плоды должны принесть его возгласы, въ которыхъ оно всю литературу, кажущуюся ему "безъ науки и безъ значительныхъ серьозныхъ преданiй", мшаетъ съ соромъ, выметеннымъ изъ темнаго угла, и мшая, произноситъ заклинанiя, имющiя для него силу талисмана, охраняющаго отъ вражескаго оружiя; когда прислушаешься къ этому голосу, который сначала звучитъ строго-разумной проповдью, а потомъ, мало по малу переходя въ голосъ страсти, достигаетъ степени вопля, вызывающаго «катаклизмъ» на всю литературу безъ науки, катаклизмъ, который-бы "очистилъ его ниву", чтобы ему было просторне, тогда и смхъ бжитъ далеко, и становится тяжело и грустно… Зач?мъ катаклизмъ?.. Обличайте неправду и ложь, но не призывайте бды ни на чью голову! Сейчасъ была проповдь о благости и христiанской терпимости, и сейчасъ призывается на землю катаклизмъ, который-бы затопилъ и снесъ, вмст съ соромъ, и всю литературу, кром одного самодльнаго пьедестала, съ возвышающимся на немъ и громко проповдующимъ ученымъ аристократствомъ. Чт'o же ваша благость и христiанская терпимость? Проповдникъ, только-что обличившiй маленькаго лжепапу, который изъ темнаго угла, смясь изподтишка, посылаетъ проклятiя, — тотчасъ-же вслдъ затмъ самъ становится маленькимъ папой и призываетъ небесный гнвъ на тхъ, кто ему мшаетъ. "Книжники и фарисеи!" воскликнетъ можетъ-быть иной, дослушавъ проповдь до того мста, гд вызывается катаклизмъ, и невольно настроившись самъ на тонъ проповдника…

Да! душно въ книжной атмосфер, въ лтнiй зной, на раскаленной плит!.. Вотъ листокъ, легкiй листокъ, скользящiй кажется по самой поверхности… Читаемъ:

"…Пть псни весн и любоваться луной или описывать райскiе сады въ то время, когда жизнь путается въ тысяч разныхъ противорчiй, значитъ тоже чт'o утшать голоднаго картиной богатаго пира. Не водите насъ къ Шиллеру на луну, не уносите насъ за облака, въ чертоги радостей и мира: распутайте сперва наши пути, облегчите насъ, посмотрите сперва на то, гд? и к`aкъ живемъ мы, и дайте намъ то, чт'o нужно. Далеко намъ еще до мiра правды, когда предъ нами поле взятокъ, ханжества, низкопоклонничества, раболпства. Далеко намъ до героевъ добродтели, когда еще какой-нибудь членъ откупа можетъ остановить васъ, отвести въ часть и пожалуй сдлать что-нибудь хуже. Очистите сперва эти травы, излечите сперва наши раны, а тамъ и длайте чт'o хотите… Впрочемъ въ послднее время защитники теорiи искусства для искусства уже и сами стали сознавать свою несостоятельность, но имъ только какъ-то совстно отказаться заразъ отъ своего взгляда, и вотъ они прибгли къ премудрому правилу, издавна, только къ-несчастiю неизвстно кмъ придуманному: "держись середины". Они согласны, что теорiя искусства для искусства немножко смшна и пуста, но въ тоже время думаютъ, что и признать искусство лишь отраженiемъ жизни общества — неловко, и потому говорятъ: искусство есть соединенiе того и другого. Выводъ, какъ видите, недуренъ: нтъ ничего легче, какъ т'aкъ ршать дло. Но бда-то въ томъ, что хоть середина и зовется золотою серединой, но признанiе ея обыкновенно никогда и не вело и не ведетъ къ толку, а въ настоящемъ случа, оно просто тоже чт'o соединенiе масла съ водой", и пр.

Боже мой! да вдь мы это уже давно слышали, и вы сами врно уже объ этомъ говорили, потомучто объ этомъ говорили вс и говорить перестали! Какую вы еще теперь нашли теорiю искусства для искусства? какiя нашли вы крайности и середину? Оставьте искусство съ его законной свободой творить, а главное — закройте хоть на минуту ваши книжки, разстаньтесь въ вашимъ душнымъ кабинетомъ, выходите на свжiй воздухъ, загляните въ мiръ дйствительной жизни. Сдлайте это, и тогда не можетъ быть, чтобы во всемъ вашемъ дн, во всемъ этомъ мiр не нашлось ни минутки, ни уголка, гд-бы не торчали передъ вами призраки откупщиковъ, взяточниковъ, ханжей и низкопоклонниковъ. Если бы въ самомъ дл дйствительная жизнь всхъ и каждаго была въ такой ужасающей степени опутана этими травами, какъ опутало ее ими ваше кабинетное воображенiе, то ни одному честно-думающему и честно-чувствующему человку невозможно было бы ни жить, ни шагу ступить, — заглохло бы всякое доброе движенiе. Представьте-же себ человка, которому судьба вздумала послать такое неслыханное счастье, что живетъ онъ мсяцъ, живетъ и нсколько мсяцевъ, ни разу не столкнувшись ни съ откупщикомъ, ни съ ханжой, ни съ взяточникомъ; а вдь падаютъ-же въ теченiе этихъ мсяцевъ ему на душу какiя-нибудь впечатлнiя и — вообразите, что эти впечатлнiя свтлыя, даже вдохновляющiя… Куда прикажете ему дваться съ ними? Прятать что-ли отъ всего свта божьяго? Потомучто вы не позволяете водить васъ къ Шиллеру, а приглашаете всхъ къ г. — бову, гонителю искусства для искусства. Между тмъ эти свтлыя впечатлнiя пришли изъ той же дйствительной жизни, въ которой ростутъ и сказанныя «травы», но которая на столько сложна, что не исчерпаешь ея четырьмя словами: откупщикъ, взяточникъ, ханжа и низкопоклонникъ; изъ той дйствительной жизни, которую вы изволили забыть, занявшись одной вычитанной въ книжк идейкой о существующихъ общественныхъ противорчiяхъ, да забывши дйствительную жизнь, вообразили какую-то теорiю, которою будто-бы искусство должно руководствоваться въ выбор предметовъ для своего творчества.

Согласитесь-же, читатель, что человку запертому въ четырехъ стнахъ, въ сообществ печатныхъ книжекъ и листковъ, но еще не совсмъ утратившему чутье къ жизненной правд, очень естественно, подъ влiянiемъ двойной духоты — отъ горячей уличной пыли и книжной мудрости, пожелать, и пожелать страстно, выйти хоть на время изъ этой духоты и освжить забитую голову подъ непосредственнымъ дыханiемъ текущей жизни. Пишущiй эти строки очень радъ, что ему пришлось испытать въ себ это желанiе и… исполнить его, — радъ тмъ боле, что иначе можетъ-быть онъ принужденъ былъ-бы остаться во все время бесды съ вами въ невеселомъ настроенiи, выразившемся въ предыдущихъ строкахъ; онъ радъ, что теперь можетъ впечатлнiя отъ прочтеннаго перемшать съ впечатлнiями отъ видннаго и слышаннаго непосредственно. Чт`o выдетъ изъ этой смси и займутъ-ли васъ наши впечатлнiя — не знаемъ, но знаемъ наврное, что въ словахъ нашихъ не будетъ «фальши», что не скажемъ мы ни одного слова изъ постороннихъ, чуждыхъ вамъ побужденiй, не скажемъ ни слова съ какой-нибудь задней, до васъ не касающейся и недостойной васъ мыслью. Мы не боимся, что вы намъ не поврите, потомучто ваше собственное чувство васъ не обманетъ…

Петербургъ за мною; я въ третьеклассномъ вагон николаевской желзной дороги. Въ сосднемъ отдленiи небольшая артель молодыхъ рабочихъ поетъ псню, изъ рода тхъ псенъ, о которыхъ цыгане пишутъ въ афишкахъ: "веселая, хоромъ". Мудрено вслушаться въ смыслъ словъ этой псни, но легко почувствовать смыслъ звуковъ. Это пньё — выраженiе безотчетно-веселой минуты въ прiятельскомъ кружк; поется подъ влiянiемъ недавней легкой выпивки, со всмъ упоенiемъ пнья, какъ видно по сдвинутымъ совсмъ на-бекрень шляпамъ и по взаимнымъ похлопываньямъ лнивою, полуразслабленною рукою по плечу другъ друга. Кончилась псня, и вмсто рукоплесканiй или иныхъ одобрительныхъ знаковъ, послышались два-три голоса: "Ай-да молодцы!" Вотъ и все… Вотъ и все, чт`o я вынесъ изъ третьекласснаго вагона Николаевской желзной дороги. Немного, правда; но чт`o-жъ длать? Хотлось-бы разговориться, да нужно особенное умнье, чтобы разговориться съ русскимъ человкомъ: заговорите неумючи, онъ все будетъ отвчать полусловами, да посл каждаго полуслова обмривать васъ полнымъ, открытымъ взглядомъ съ головы до ногъ. Эти взгляды не смущаютъ, а только затрудняютъ неумющаго собесдника; за ними слышится мысль: "А кто тебя знаетъ, какой ты человкъ и чего отъ меня хочешь"! Тутъ казалось-бы стоитъ только никмъ и ничмъ не прикидываться, а явиться самимъ собой, чтобы прiобрсть доврiе и развязать языкъ русскаго человка. Но и это не всегда такъ: явится иной тмъ, чт'o онъ есть, т. е. наблюдателемъ; наблюдаемый субъектъ почувствуетъ это инстинктивно — и сожмется… Словомъ, тутъ нужно умнье, которое не у всякаго изъ насъ найдется въ достаточномъ количеств.

Желзная дорога въ сторон. Мы на Волг, на пароход общества «Самолетъ». Это не та Волга, о которой поется псня и которая прозывается широкимъ раздольемъ; это верховая Волга, скромная, одинокая рка, еще не принявшая въ себя подручныхъ, питающихъ ее ркъ. Тихо идетъ по ней пароходъ съ стоящимъ на носу мужичкомъ, по временамъ опускающимъ въ воду длинный шестъ, раздленный на разноцвтные футы, и мрно восклицающимъ: "Че-ты-ре!.. Три съ половино-ой!.. Три!.. Два съ половино-ой!.. Два"!.. При послднемъ восклицанiи нашъ ходъ прекращается; все сущее на пароход поднимается съ напряжоннымъ вниманiемъ; все чего-то ждетъ… «Три»! слышится съ носа… «Че-ты-ре»! Колесы снова шумятъ, все успокоивается; шестъ раздленный на футы убирается на бортъ. Прошолъ часъ, другой, — и опять та же исторiя. Плыли мы безъ особенныхъ приключенiй, видли между пассажирами г. Ноздрева, господина всмъ знакомаго, и уврились, что этотъ господинъ еще не скоро выведется на Руси и даже переродится не скоро. При самомъ конц плаванiя случилось однако съ нами маленькое приключенiе, начало котораго восходитъ къ пребыванiю нашему въ Петербург. Разскажемъ это приключенiе.

Въ Петербург прочли мы въ газетахъ, что обществу «Самолетъ» явилась конкуренцiя со стороны общества «Дружина», и потому «Самолетъ», кром пароходовъ, отходящихъ изъ Твери ежедневно въ шесть часовъ утра, назначилъ въ нкоторые дни экстренные рейсы по понижоннымъ цнамъ, и что эти экстренные пароходы отходятъ въ два часа пополудни. Пассажирскiе позды желзной дороги, какъ извстно, приходятъ изъ Петербурга въ Тверь въ двнадцать часовъ дня, и мы подумали, что гораздо удобне ссть на пароходъ черезъ два часа по прiзд, нежели ждать въ Твери слдующаго утра; притомъ и понижонныя цны — вещь весьма удобная и прiятная. Прочли мы также въ газетахъ, что за всякими свденiями о движенiи пароходовъ общества «Самолетъ» можно обращаться въ петербургскую контору общества, находящуюся въ Стремянной улиц въ дом Богданова. Идемъ въ домъ Богданова, и контора намъ объявляетъ, что экстренные пароходы ходили когда была высока вода, а теперь (это было 17 iюня) уже не ходятъ. Длать нечего, простились мы съ мечтою о понижонныхъ цнахъ и безъ нея ухали изъ Петербурга. На тверской станцiи желзной дороги сдали свои пожитки въ контору пароходства, взяли билетъ на слдующее утро, и дождавшись урочнаго часа, поплыли. Плыли, какъ сказано выше, благополучно, плыли долго-ли коротко-ли, наконецъ достигли пристани, гд слдовало намъ сойти на сушу. Предъявляемъ билетъ на пожитки; начались поиски, поиски дружные, усердные; но — пожитковъ на пароход не оказалось. Произошло великое смятенiе, къ счастiю продолжавшееся недолго. Обыскавъ вс люки и склады на палуб, капитанъ парохода самъ, своей особой, сбжалъ на пристань и увидвъ стоящаго тамъ, опершись на перила, мужичка, должно быть ему извстнаго, обратился къ нему съ торопливымъ вопросомъ:

— Не принимали ли вещей?

— Приняты вещи, отвчалъ мужичокъ, слегка поправивъ на голов шляпу.

— Чт'o жъ ты молчишь? восклицаетъ капитанъ, съ нкоторымъ украшенiемъ въ слог.

— А чт'o жъ мн говорить, коли не спрашиваютъ?

— Да вдь видишь… тутъ ищутъ, безпокоятся, а ты стоишь разинувъ ротъ… вотъ я тебя!

— Поди-тка, попробуй!.. За чт`o? ты еще спасибо скажи, что взяли да прибрали вещи; а то: чт`o молчишь! Почемъ мн знать, о чемъ вы тамъ безпокоитесь?

— Да гд же вещи? спросилъ я.

— У насъ въ гостинниц.

— К`aкъ же он сюда попали прежде насъ? снова спросилъ я, обращаясь уже къ капитану.

— Он привезены на экстренномъ пароход, который отходилъ третьяго дня въ два часа.

— Разв ходятъ у васъ такiе экстренные пароходы?

— Ходятъ.

— Гм!

За чт'o же, подумали мы, сойдя на землю и поднимаясь по ветхимъ деревяннымъ ступенькамъ на крутой и высокiй берегъ, на которомъ рисовалась спящая усадьба съ садомъ (это было въ четвертомъ часу утра), — за чт'o же петербургская контора насъ обманула? Дло правда неважное; намъ есть за чт'o благодарить судьбу: плаванiе мы совершили безбдно, крушенiю не подверглись, на мели не стояли, пожитки наши не уплыли у насъ изъ рукъ внизъ по матушк по Волг, и насъ ожидаетъ сейчасъ радостное свиданiе съ ними… чего же больше? При такихъ обстоятельствахъ древнiй пловецъ приносилъ усердную жертву богамъ, а новый ограничится тмъ, что перекрестится. Стало-быть все слава Богу, но… почему же вмст съ тмъ не вспомнить стариннаго нравоученiя: обманете кого въ маленькомъ дл, - посл не будутъ врить и въ большомъ. Послушайте напримръ, к`aкъ оборвались и запали возникшiе было зачатки пароходства въ западной Сибири. Вотъ чт'o разсказывается въ "Московскихъ Вдомостяхъ", со словъ "Тобольскихъ губернскихъ вдомостей":

"Еще въ начал 1858 года екатеринбургскiй купецъ г. Рязановъ получилъ десятилтнюю привилегiю на учрежденiе пароходства между Тобольскомъ, Березовомъ и Обдорскимъ селенiемъ. Репутацiя г. Рязанова, какъ одного изъ первыхъ екатеринбургскихъ капиталистовъ, ручалась за успхъ предпрiятiя, столь важнаго въ интересахъ бдныхъ сибирскихъ народцевъ, остяковъ и самодовъ, которые по недостатку плавильнаго сообщенiя, платили мелкимъ торговцамъ неслыханныя цны за предметы самой первой необходимости…