Чтение онлайн

Она вдруг с пронзительной ясностью поняла, что он страдал. Страдал от разлуки, от неопределенности, от собственной гордыни. Он прислал деньги, горничную, экономку, затеял ремонт – это были его неумелые попытки извиниться за собственное поведение и замять скандал. А она могла бы сделать шаг навстречу, но предпочла жалеть себя и топить горе в бутылке.

Как будто прочитав ее мысли, Джозеф продолжил.

– Я ожидал от вас большего. Гораздо большего. Я видел в вас силу. Умение держать удар. Тот самый стержень, что не сломали ни бедность, ни пьянчуга-отец. А вы нашли утешение в портвейне и позволили какой-то экономке взять над собою верх.

Он не смотрел на нее с упреком, но в его словах была тихая грусть.

– Я не осуждаю вас, Эмили. Упасть может каждый. Но я надеялся, - он запнулся, - что вы не тот человек, который позволит обстоятельствам и людям сломать вашу волю. Мне не хотелось бы думать, что я обманулся.

Эмили почувствовала, как горит лицо. Стыд был таким острым, что перехватывало дыхание.

– Я...
– начала она, но голос дрогнул.

– Не оправдывайтесь, - мягко, но твердо остановил он ее. – Это не обязательно. Я говорил со слугами и все видел своими глазами. Мне было больно узнать, что вы выбрали именно легкий путь. Тот самый, что ведет в пропасть. Если бы вы знали, сколько раз в моем детстве жизнь заставляла меня делать подобный выбор. Сколько раз я мог пойти по пути отца и найти забвение в бутылке. Но каждый раз мне все-таки удавалось взять себя в руки и продолжать бороться. Я-то думал, мы одного поля ягоды. Оба упрямые, оба несломленные. А оказалось, я ошибся.

В его тоне не было пустого бахвальства, как можно было бы подумать, зная этого человека. Он не гордился тем, что смог противостоять тяготам судьбы. Сейчас он говорил равнодушно, просто делясь переживаниями прошлого.

Эмили продолжала скорбно молчать, обдумывая его слова. Все, что он сказал, было лишь прелюдией для чего-то другого. И это было не свойственно ее мужу. Не в его манере было плести словесные кружева для того, чтобы сообщить о каком-то решении.

И тут она поняла, что решение было принято задолго до того, как она переступила порог этой комнаты. Возможно, в один из тех дней, когда она восстанавливалась после своей болезни. А может быть и в Сочельник, когда он нашел ее в кабинете отца. И он лишь просто подводит ее к этому, готовит для того, чтоб сообщить о чем-то.

Она видела, что слова даются ему чрезвычайно тяжело. Снова вспыхнула ревность. Может, он уже нашел ей замену. Какую-нибудь решительную аристократку без гроша в кармане, но с железной хваткой. Ту, что не станет плакать в кабинете и заливать горе портвейном, а возьмет бразды правления в свои руки. Ту, что оправдает его надежды. Это объяснило бы изящный фарфор и обставленную с претензией на вкус малую гостиную.

Джозеф тем временем изучал лицо своей жены. Нельзя было сказать наверняка, о чем она думает. В какой-то миг ему показалось, что он уловил ее мысли, но нет – странное выражение, которое он не успел прочитать, сменилось непроницаемым.

Как бы ему хотелось, чтобы Эмили бросилась ему в объятия, дала бы волю слезам, зашлась в крике, гневе, ярости, бросила бы ему в голову чашку, сделала бы хоть что-то, чтобы не напоминать больше это каменное изваяние. Чтобы она сказала, что все, что было сказано в ту ночь, что она больше не любит его, было лишь досадной ошибкой, эмоциями воспаленного разума.

Но нет…

Она продолжала сидеть статуей, лишь слегка подрагивали руки, сжимая чашку с уже остывшим чаем. Она сохраняла выражение лица таким, как будто речь шла о совершенно посторонних вещах. В то время, как ему, Джозефу, с трудом удавалось сохранять бесстрастность.

– Нам нужно время, - вздохнув, наконец произнес он, и в его голосе прозвучала решимость.
– Я уезжаю в Эдинбург завтра утром. Томас сообщит вам мой новый адрес, если вам потребуется связаться со мной. Ремонт будет продолжен, я буду исправно высылать деньги – это мой долг как мужа. С большим трудом мне удалось найти управляющего, но вы можете отказаться от его услуг и найти другого. Можете вообще вести дела самостоятельно. Помнится, в Лондоне вы проявляли к этому интерес. Если захотите, можете вообще все переделать в доме по своему вкусу, - он посмотрел на нее устало, - Решайте сами, Эмили, будете ли гостьей здесь или хозяйкой. Я не могу решить это за вас.

Он встал, ощетинился, подобрался и сейчас напоминал торговца, что разговаривает с кредитором:

– Но запомните одно, - его голос стал тихим, но в нем зазвучала та самая сталь, что заставляла трепетать его деловых партнеров.
– Я не потерплю еще одной подобной выходки. Никогда.

Договорив, он резко развернулся и направился к выходу. Помедлить - значит дрогнуть. Увидеть в ее глазах хоть каплю тепла - значит отречься от своих слов и начать вымаливать прощение. А он не собирался унижаться. Сделка была предложена, все остальное - излишне. Теперь ее очередь решать.

А потому он вышел стремительно, почти выбежал из гостиной, не дав Эмили и секунды на то, чтобы обдумать ответ или остановить его.

Эмили осталась сидеть в гостиной, застыв, как мраморное изваяние. Последние звуки шагов Джозефа - быстрых, решительных, без тени сомнения - давно растворились в тишине коридора, но их отзвук все еще отдавался в ее голове навязчивым, мучительным ритмом.

Она не делала попыток броситься ему вслед и отговорить от нелепой затеи. Что бы ни говорил Джозеф, у нее все еще сохранялась гордость, и она не собиралась втаптывать ее в землю в бесплотных попытках уговорить мужа не уезжать.

Ее супруг, и надо отдать ему в этом должное, единожды приняв решение, редко отказывался от него так скоро. Лишь новые обстоятельства могли поколебать его решимость, но что может произойти за несколько часов? А бросившись к нему с мольбой или - не дай Бог - истерикой она лишь окончательно утвердилась бы в его глазах как слабая, несдержанная, жалкая женщина.

Ну, уж нет!

И едва это осознание пришло к ней, как всепоглощающий стыд, не отпускавший ни на секунду прежде, внезапно отступил. Оцепенение, неумолимо державшее своей ледяной хваткой последние недели, пошло трещинами. И из самых потаенных уголков ее сознания, из-под годов внушенных условностей и запретов, поднялось нечто забытое, дикое и первозданное.

Гнев.

Он вспыхнул не яростным пожаром, а холодным, медленным пламенем, постепенно заполняя ее. Она почти забыла, что это такое.

Когда в последний раз отдавалась она этому чувству? Не легкому раздражение, не досаде, а именно всепоглощающей, сметающей все на своем пути ярости?

Она не могла вспомнить точно. В глубоком детстве, должно быть. До того, как чопорные гувернантки не вбили в нее намертво: леди не гневается. Леди снисходительна. Леди всепрощающа. А благонравная леди - та и вовсе не имеет права на гнев, ибо гнев - удел плебеев и недостойных. Гнев - это уродливо, неприлично, вульгарно. Это смертный грех!

И не имело никакого значения, что та же Рейчел частенько выходила из себя из-за какого-нибудь пустяка. Это она могла вспылить из-за того, что чай был слишком горяч, а на платье появилась неопрятная складочка, заметная только ей.

Она красавица, каким прощают все. Эмили же, лишенная этого преимущества, была обязана компенсировать свои недостатки безупречным характером. Быть тихой, скромной, послушной, сдержанной. Всегда.

Какая чушь!

Сейчас, сидя в этой хоть и элегантной, но чуждой гостиной, покинутая мужем, не получив от него ни тепла, ни прощения, ни понимания, а только порцию обвинений, упреков и унизительный ультиматум, она внезапно осознала всю лживость этих правил.