Чтение онлайн

Началось все с бюрократического ада. Шотландские стряпчие и чиновники, безошибочно, что, впрочем, и не удивительно, распознали в нем сассенах и чинили препятствия на каждом шагу. Каждая печать, каждая подпись требовали невероятных усилий и унизительных ухищрений. Дело сдвинулось с мертвой точки лишь тогда, когда в ход пошло громкое имя его нового покровителя - герцога Ротсей - да полдюжины написанных им рекомендательных писем, скрепленных внушительной гербовой печатью. Лишь эти атрибуты заставили местные власти скрепя сердце отступить.

Но едва закончилась чиновничья волокита, начались война иного рода. Местные геологи отказывались с ним работать, демонстративно ссылаясь на занятость. Это выглядело совсем уж нелепым, поскольку с точки зрения Джозефа он предлагал им хорошее жалование, а они вместо этого предпочитали коротать дни в пабе. Пришлось выписывать специалистов из Лондона, платя им втрое больше.

Затем подняли голову профсоюзы, чьи агитаторы видели в нем не того, кто создаст рабочие места и привнесет развитие в регион, а эксплуататора-чужака. Проблемы сыпались, как уголь из переполненного вагонетки: поломки оборудования, саботаж наемных рабочих, подозрительные пожары на складах.

Джозеф с холодной яростью подозревал, что львиная доля этих напастей возникала лишь по одной причине: он был чужаком. Не шотландцем, а сассенах.

Прежде, в Англии, в обществе лондонских аристократов, он чувствовал себя чужим из-за своего происхождения и акцента. Как же он ошибался. Там ему, в худшем случае, с надменностью, замаскированной под маской ледяной вежливости, указывали на место, но не чинили препятствий с такой ожесточенностью.

Здесь же, в Ланаркшире, ему не давали забыть ни на секунду о том, что он пришелец. Каждый взгляд от уличного мальчишки до убеленного сединами старца словно говорил: «Ты - англичанин. Мерзкий, надоедливый захватчик. И твое место на юге среди тебе подобных».

Ему, выросшему на мифах о единой Британской империи, искренне казалось, что шотландцы давно примирились с англичанами. Ведь с момента последних серьезных восстаний и окончательного подчинения прошло... сколько?

Он терялся в веках. В его нищем детстве никакой гувернер не озадачивался историческими экскурсами, а сейчас объемные труды мистера Маколея о судьбах Британии интересовали его куда меньше, чем сухие экономические выкладки Адама Смита. Он знал лишь, что все это было давно, в седой старине, оставшейся в книгах и балладах. Он не ожидал, что шотландцы могут быть столь злопамятны.

Эта стена отчуждения оказалась прочнее всего, с чем он сталкивался прежде. И он, с присущим ему упрямством день за днем пытался сломить ее. Не ради прибыли, которая и так была обеспечена другими его предприятиями. И даже не ради новой империи, которую он строил здесь, или власти. А из принципа. И из неистребимой потребности - что-то доказать себе и другим и не позволить оставить себя в дураках. Доказать, что он сильнее обстоятельств, предрассудков, истории. Что он здесь хозяин. И эта изматывающая, одинокая война за место под чужим солнцем лишь недавно дала первые плоды.

Встречая его на улице, местные уже не отводили глаза и не сворачивали в переулок при его приближении, не отсаживались демонстративно в пабе, куда он заходил иногда вечерами, и не сплевывали презрительно в его в сторону, стоило ему повернуться к ним спиной, как делали бывало в самом начале. Он добился того, чтобы его перестали открыто ненавидеть. Но Джозеф из кожи вон лез, чтоб переменить к себе отношение местных.

Он платил не просто хорошо - по местным меркам, это были баснословные деньги. Возле шахты «Глен-Айрон» он выстроил не просто бараки, а целый рабочий поселок, условия в котором были на голову выше тесных, гнилых трущоб Глазго.

Но его главным, почти маниакальным проектом стала школа. Небольшое, но прочное здание из дерева для мальчиков из семей шахтеров. Идею встретили в штыки. Зачем отдавать сына учиться грамоте и счету, если уже в восемь лет он мог бы таскать уголь, чистить вагонетки и приносить лишнюю монету домой? Рабочие руки ценились выше книжных премудростей.

Тогда Джозеф, не моргнув глазом, учредил стипендию для каждого ученика. Теперь семья, отправляя ребенка в школу, не теряла, а зарабатывала. Учеба вдруг стала выгоднее, чем детский, плохо оплачиваемый труд.

Любой другой инвестор, любой делец из Сити назвал бы его сумасшедшим благотворителем, разбрасывающимся деньгами. Но Джозеф мог себе это позволить. К тому же, глубоко внутри, под грубой оболочкой нувориша, жила старая, неутоленная жажда: он сам, не получив никакого образования, пробивался наверх, постигая науку ценой собственных ошибок и провалов. Он знал, чего стоит настоящее знание. И он видел в этих мальчишках не будущих чернорабочих, а потенциальных счетоводов, инженеров, а может и чиновников. Талант, взращенный в его школе под его покровительством и обласканный его деньгами, навсегда сохранил бы лояльность к своему создателю. А для преданных и умных людей в его растущей империи всегда найдется место.

В этом и был расчет. Это была дальновидная, жестокая в своей прагматичности инвестиция в свое будущее, облаченная в добродушную маску благотворительности.

Он давно перебрался из величественного, но душного Эдинбурга в грязный, пропахший дымом, закопченный Глазго и был только рад тому. Только в таких вот промышленных городах, где воздух гудел от пара и стука молотов, он чувствовал себя по-настоящему живым.

Здесь не было чопорных аристократов, томно похваляющихся своим генеалогическим древом, и не перед кем было ломать комедию, доказывая свою значимость. После того памятного разговора на рождественском приеме у баронессы Вестфорд он окончательно понял: затея с покупкой титула через женитьбу провалилась. В тот замкнутый круг, куда он так рвался, ему дороги не было. И - к его собственному удивлению - это его больше не волновало.

Какой смысл рядиться в чужие перья и подражать этим изнеженным столичным мотылькам, чьи главные таланты - сплетничать, объедаться и проигрывать состояния в карты? Его прежние честолюбивые мечты теперь казались ему нелепыми, лишенными всякой притягательности.

Реальная власть пахла углем, паром и металлом горячих денег, а не пудрой, пошлым парфюмом и тем самым старым вином в бальных залах. Том самом, что с важным видом дегустируют, выискивая в нем «древесные нотки» и «оттенки спелой сливы». Джозефу, выросшему на дерзком, обжигающем горло джине, теперь стало казаться, что большая часть этой аристократической кислятины отдает не благородной выдержкой, а простой гнилью дубовой бочки. Но теперь ему стало окончательно все равно - пусть пьют свою кислятину и лгут друг другу о ее достоинствах. Он подозревал, что половина из них вовсе не отличит бордо от бургундского, а пьет лишь потому, что так положено, свято веря в собственную изысканность.

Раз в месяц, а затем и реже, к нему наведывался Томас с отчетом из Кента. Секретарь обстоятельно описывал все, что происходило в Крэмби-Холле. Джозеф слушал, и в душе, под толщей усталости и цинизма, шевелилось нечто похожее на гордость.

Он радовался ее успехам. Эмили показала себя хозяйкой - неопытной, но на редкость энергичной и вдумчивой. Особенное облегчение он почувствовал, узнав, что она не вернулась к пагубной привычке. Эта мысль почему-то беспокоила его больше, чем что-либо еще.