Чтение онлайн

Но настоящим сюрпризом стала новость о ее лесопилке. Он воспринял это с недоумением, а когда Томас доложил, что миссис Эттвуд не просила денег, а разместила на Лондонской бирже облигации для финансирования затеи, его изумлению не было предела.

Узнав условия выпуска, он лишь покачал голову, подивившись ее коммерческой наивности. И тут же, не раздумывая, отдал приказ: выкупить большую часть этого выпуска. Разумеется, через третьи руки, на несколько имен, без малейшего шума и так, чтобы Эмили ни за что не догадалась о его причастности.

Он часто вспоминал о жене. В редкие минуты затишья, глядя на задымленные силуэты Глазго, его пронзала мысль: не был ли он слишком суров с ней тогда? Не сломил ли этот последний разговор ее окончательно? Но узнав, какие успехи делает супруга, отбросил эти сомнения.

Уезжая тогда в Эдинбург, он рассчитывал вернуться к марту. Но жизнь распорядилась иначе. Ланаркшир не отпускал. Несколько раз он уже был готов отправить в Англию, но его удерживали то авария на шахте, то срыв поставок, то новый виток противостояния с местными. Оставить все на Томаса в такой обстановке он не мог. В Лондоне, где все работало как часы, секретарь, который теперь по праву мог считаться управляющим, справлялся блестяще. Но здесь, где каждый день был наполнен борьбой с бюрократией и предрассудками, требовалась его, Джозефа, железная воля и многолетний опыт. Это выматывало даже его, что уж говорить о молодом протеже.

Но теперь, полтора года спустя, почва под ногами упрочилась. Шахта работала, поселок жил, в школе наладилось обучение. Джозеф наконец почувствовал, что может доверить Ланаркшир поднаторевшему за это время Томасу.

К тому же, в Глазго прокладывали железную дорогу, и путь из Лондона сокращался в разы. Вернуться сюда, если бы потребовалось его срочное присутствие, было бы не в пример легче, чем прежде.

И все же он медлил. Откладывал решение, будто боялся этой встречи или ждал какого-то знака. Этим знаком стало письмо от самого Томаса.

Оно было странным, нетипичным для всегда точного секретаря. Полное деликатных намеков и тягостных недоговоренностей, оно касалось его супруги. Томас, видимо, из самых лучших побуждений, сглаживал острые углы, сообщая о некоем джентльмене, который оказывает знаки внимания хозяйке Крэмби-Холла и пользуется определенным расположением в местном обществе. Ни имен, ни фактов, только туманные намеки и чувство тревоги, читающееся между строк.

Джозеф перечитал письмо трижды, и с каждым разом холодная ярость нарастала. В этот момент он ненавидел Томаса за эту проклятую деликатность! Уж лучше бы он написал прямо: «Ваша жена принимает ухаживания соседа-баронета». Эта туманная, полная скрытого смысла записка привела его в состояние неистовства. Она ничего не проясняла, а только запутывала, намекала на какую-то тайну, в которую он не был посвящен.

Неужели его чопорная, порой до ханжества, жена оказалась настолько лицемерной? Неужели под маской холодной добродетели скрывалась обыкновенная, скучающая в деревне женщина, готовая принять ухаживания первого встречного?

Джозеф яростно отбросил эту мысль, чувствуя, как она разъедает рассудок. Думай он в этом направлении дальше, он бы либо сошел с ума, либо совершил нечто безумное.

Но остановиться уже не мог. Ощущение, что от него что-то скрывают, что в его собственном доме, за его спиной, разворачивается какая-то пошлая, вульгарная пьеса с участием его жены, добило последние сомнения.

Ответным письмом он приказал Томасу, каким бы важным ни были лондонские дела, бросить все и немедленно явиться в «Глен-Айрон».

Ждать было пыткой. Когда же молодой человек, запыленный и бледный с дороги, наконец предстал перед ним, Джозеф не стал тратить времени на объяснения. Он вручил ему толстые пачки бумаг, испещренные своим размашистым, неистовым почерком - подробнейшие инструкции на все случаи жизни, планы, приказы. На следующее утро, едва занялась заря, он уже покидал Глазго.

Внезапно все, что он строил полтора года - шахты, планы, империя, - померкло, отступило на второй план, стало фоном. Его гнала вперед слепая, первобытная, собственническая ярость, смешанная с чем-то еще, чего он не желал признавать. Именно эта буря в крови и привела его на эту глухую лесную дорогу в Кенте, прямо к месту, где его жена сидела на сломанной телеге, обдумывая свое незавидное положение, и еще не знала, что ее одиночеству пришел конец.

Лесная тишина снова сомкнулась вокруг нее, стоило всаднику показаться из-за поворота и остановиться в нескольких шагах от нее. Вороной конь недовольно захрипел, перебирая копытами, возмущенный внезапной задержкой. А изящный всадник склонился и похлопал его по шее, успокаивая, затем ловко спешился и направился к ней.

Эмили перевела взгляд на молодого мужчину. Он разительно отличался от всех, кто составлял круг ее общения. Несколько мгновений она пристально рассматривала его. На мгновение ее сознание отказывалось складывать знакомые черты в целое. Затем тень узнавания скользнула по ее лицу.

Джозеф. Неужели он?

Но не тот Джозеф, каким она запомнила его. Вместо аляповатых сюртуков, расшитых золотом и серебром, или аскетичных темных одежд, присущих ему в Сити, на нем была свободная льняная рубашка и светлые брюки, заправленные в высокие сапоги, чуть присыпанные дорожной пылью. Но в этом расслабленном, не лишенным даже некоторой небрежной элегантности, образе скорее походил на аристократа, чем за все то время, когда так к этому стремился.

Его движения показались ей даже более уверенными, чем прежде, как у человека, который наконец-то определился, какое место ему надлежит занимать в этом мире, и не тратит силы, чтобы выдать себя за того, кем не является.

Раньше за его спиной развивались огненные пряди, собранные в низкий хвост, делая его похожим на дьявола в языках пламени. Теперь волосы были коротко острижены, хоть и чуть длиннее столичной моды, открывая шею и резкую линию скулы. Это придавало его лицу какое-то новое выражение, но Эмили пока не разобралась, что оно означает.

Лицо его, прежде казавшееся почти по-девичьи нежным, преобразилось. Неласковый ветер и солнце Высокогорья отшлифовали кожу, наложив на нее легкий золотистый загар и едва заметную сеточку морщин у глаз – что его удивительно не портило, а скорее придавало характер. Высокие скулы, прямой нос, упрямый подбородок - не смягчились, а, напротив, обрели ту самую твердость, которую прежде чувствовалась только во взгляде и воле.

Исчезла и худощавость, присущая скорей дебютантке, чем взрослому мужчине. Ее место заняла жилистая, поджарая крепость. Теперь в нем чувствовалась не просто неукротимая воля, но и некоторый атлетизм.

Определенно, пребывание в Шотландии пошло ему на пользу. Пребывание в этих варварских краях придало ему какую-то диковатую форму, убрав весь тот аляповатый, с претензией на светскость, лоск, который был ему чужероден. А ловкость, с которой он управлялся с мощным вороным жеребцом, красноречиво говорила о том, что он привык ездить верхом.