Чтение онлайн

И не имело никакого значения, что в ее владении были лишь пыльные шкафы, несколько полу сломанных стульев да пожелтевшие старые бумаги, содержимое которых она так и не просмотрела. Здесь никто не следил за ней и не говорил «вам не о чем беспокоиться».

Прикрыв дверь и защелкнув ее на задвижку, она направилась к тому шкафчику, где в первый же вечер нашла початую бутыль с портвейном, заляпанную чернильными пятнами да чем-то жирным. Она достала из маленького кармана единственный свой ключ, который пока еще находился полностью в ее власти, повернула его в замке да вытащила новенькую бутылку, присыпанную черновиками, осколками фарфора, сломанными перьями да другим мусором.

Это была уже вторая. Кухарка использовала портвейн для готовки, поэтому было не сложно стянуть ее ночью, пока все были погружены в сон. Следовало соблюдать предосторожность, поскольку кухонная прислуга спала в комнатке прямо рядом с кухней. Но это оказалось не трудным.

В доме царила неразбериха. Словно по полю боя здесь сновали рабочие с инструментами, слуги таскали мебель, а посреди всего этого воинства как полководец командовала Лин. Поэтому Эмили не переживала, что кто-то хватится пропажи. В таком бардаке, вызванном уборкой, переездом и ремонтом, можно было потеряться самому, не говоря уже о какой-то бутылке портвейна…

Ну, хорошо: двух бутылках.

Да даже если кухарка обнаружит пропажу, никто никогда не подумает на нее. Всегда можно сказать, что это отец таскает по ночам алкоголь из кладовки. Глядя на его пропитое, одутловатое лицо, ни у кого бы не возникло сомнений, что это так.

А Эмили все еще молода, прилично выглядит. Как ее можно сравнивать с маркизом? Да, лицо теперь не так свежо, как прежде, а кожа приобрела землистый оттенок. Но так в этом вина Лин, которая не выпускает ее из дома, беспокоясь о ее хрупком здоровье.

А если вдруг поймут? Если обнаружат?

Да какая разница? Какое ей дело до них? Какое право они имеют судить ее?

В этом доме она – хозяйка. Ее слово – закон. А значит она имеет право делать здесь то, что пожелает. И никто ей не указ.

Привычным движением Эмили откупорила бутыль, и прямо из горла приложилась к ней. Этот напиток был не в пример лучше того, что она попробовала в первый вечер. Терпкий, глубокий, с оттенком старого дерева и пряностей. Она привыкла к его вкусу, и теперь он уже не обжигал ее.

Возможно, сам Джозеф не отказался бы разделить его с ней.

Он должен быть доволен. Когда-то он убеждал ее выпить вина, чтобы расслабиться. Интересно, она достаточно расслабилась? Или нужно добавить еще?

Она пьяно улыбнулась. На голодный желудок алкоголь творил чудеса, проливаясь внутри нее благословенным огненным потоком. Отступали горести, а та унизительная сцена внизу уже не казалась столь катастрофичной и почти забылась.

Какая разница, как себя ведет с ней Лин, и что о ней думают эти рабочие? Пока у нее есть это (она любовно погладила пузатую бутылку), ей ничего не страшно. Она способна выносить любые испытания.

С некоторых пор у Эмили появилась привычка на ночь делать несколько глотков портвейна. Она убеждала себя, что это помогает ей лучше спать. В самом деле, сон шел сразу же, стоило ее головы коснуться подушки. Но просыпалась на утро она зачастую в дурном настроении и с тяжелой головой.

Но сегодня впервые она выпила утром. Воодушевлению и легкости на смену вскоре пришли горькие слезы. Теперь она оплакивала свою несостоявшуюся, загубленную жизнь, предательство Джозефа. А через секунду горячо просила у него прощение, как будто он стоял в этой комнате и мог слышать все, что она ему говорит.

Что же сделать, чтобы заглушить эту боль глубоко внутри нее?

Правильно, выход прост.

Она улыбнулась — пьяно, безнадёжно — и снова приложилась губами к бутылке.

Через несколько дней после столь неудачной женитьбы Лондон сковали серые тучи, держа его словно в тисках. По улицам стлался туман, скрадывая очертания города. В мареве неясными тенями бродили жители, спеша по своим делам.

Джозеф сидел у окна своего кабинета. На столе стояла чашка остывающего кофе, к которому он так и не притронулся. Хотелось швырнуть ее в стену, но вместо этого он теребил ее в руках, чувствуя под пальцами холодный фарфор.

Этот сервиз выбирала Эмили.

Он хотел купить другой, что стоил раза в три дороже, с аляповатыми цветами и разводами из золота и серебра, созданным словно для королевского дворца. Но его жена - было странно так думать об Эмили - мягко, как это умела только она, настояла на совершенно обычных белых чашках, украшенных по ободку какими-то простенькими выращенными в поле цветочками.

Сам бы он в жизни не выбрал ничего подобного, посчитав его слишком просты и дешевым, но сейчас был вынужден признать, что она оказалась права.

Она вообще во многих вещах оказалась права. Но всегда делала это мягко, с присущим только ей тактом и достоинством. Грубого вмешательства в свою жизнь Джозеф никогда бы не потерпел и по-видимому Эмили хорошо поняла его натуру. Она не командовала, не требовала и не капризничала. Она просто была рядом и умело направляла его кипучую энергию.

Он стал мягче относиться к людям, перестал быть грубым со слугами. И наконец-то увидел, как из их глаз уходит отчуждение и страх.

Единственный раз, когда Эмили позволила себе прямолинейность, был тогда, когда она назвала его дельцом.

Из ее уст это прозвучало ужасным оскорблением. Он чувствовал, что она в нем разочарована. Черт! Да, он сам в себе был разочарован. А потому и поступил так отвратительно в последствие.

Не мог же он признаться себе, что поехал к мисс Грант из простого честолюбия. Что хотел бы, чтоб она была по гроб жизни обязана ему за то, что он достал эти чертовы письма. Что ему было бы приятно увидеть, как столь красивая, благородная, изысканная девушка, к которой в иные времена он и приблизиться не осмелился бы, шепчет ему горячие слова благодарности и со смущением смахивает навернувшиеся слезы. А он бы с достоинством настоящего аристократа предложил ей платок.

Это был бы его триумф. Маленький, мерзкий, но такой желанный.

Его желания не простирались дальше этой сцены. В иные времена он действительно мечтал, чтобы именно мисс Грант стала его женой. Она была бы чудесным украшением к нему. Как… булавка с бриллиантом, которую следует надеть на светский прием, чтоб подчеркнуть свой статус. Как красивый трофей. Но те времена давно прошли.

С некоторых пор в его жизнь прочно вошла Эмили, и он не променял бы ни на что на свете ее мягкое присутствие в своей жизни. Несмотря на не столь блестящую внешность, как у ее подруги, она была довольно миловидна. Для тех, конечно, кто способен оценить подобную красоту. Она не была создана, чтобы блистать в свете. Но так и Джозеф не был светским человеком и не стремился к этому.