Чтение онлайн

Он бы хотел остаться. Возможно, извиниться. Все, что он воспринимал как безобидную шутку, вдруг стало казаться неуместной грубостью. Но ведь он не знал... Даже не представлял, что эта неказистая девица, у которой за все эти три года так и не появилось ни одного поклонника, может вызвать в ком-то такие чувства. Что он упустил?

Чарли смотрел на Джозефа. Видел, как перекосилось его лицо, как в гневе раздувались ноздри, а зеленые глаза злобно прищурились. Возможно, у них получится когда-нибудь снова стать друзьями, но сейчас ему лучше уйти.

– Она тебя никогда не простит, - посмотрел он с грустью на приятеля и вышел, - Не после этого.

А Джозеф с размаху метнул полупустую бутылку, угодив в одну из тех безвкусных картин, что украшали стены. Брызги вина залили ковер, а осколки рассыпались по всей комнате, но сейчас ему хотелось спалить этот отвратительный, удушливый и мертвый особняк.

Ему пришлось присутствовать на этом вечере.

Близилось Рождество. То время, когда светская жизнь в Лондоне ненадолго разгоралась с новой силой, чтобы затухнуть через несколько недель уже до апреля.

Дома, магазины и даже лавки в Сити были нарядно украшены бумажными фонариками, венками и свечами. В воздухе висел аромат корицы, воска и уличного дыма. Общество жило в предвкушении праздника, когда бальные залы вновь наполнятся шуршанием шелка, дымкой дорогого парфюма, смехом, а также чадом свечей, духотой и пустыми разговорами о скачках, картах и скандалах.

Но Джозеф не находил веселья в происходящем. Нарядные улицы его раздражали, радостные лица вызывали досаду, а запах имбирного печенья, продаваемого на каждом углу уличными торговками, вызывал отвращение. Он сходил с ума в особняке от одиночества. Его дела не приносили ни удовлетворения, ни прибыли. Он продолжал работать, но прежний азарт потух, а кипучая активность и придирчивость сменились равнодушием к делам.

Он проверял бумаги машинально, даже не вчитываясь в слова, как будто перед ним были каракули, а не перезаключаемые на будущий год контракты. Секретарь перестал бояться его гнева и придирчивости, но теперь его пугала апатия хозяина. Он чувствовал, что стоит допустить ошибку — и мистер Эттвуд просто кивнет, не произнеся ни слова. А это было куда страшнее прежней несдержанности.

Штат прислуги поредел на половину. А оставшиеся не спешили показываться на глаза хозяину. Новый повар так и не был найден, поэтому кухарка готовила самые простые блюда. Теперь утро Джозефа начиналось с пресной овсянки на воде. Прежде он ее ненавидел и без раздумий уволил бы того, кто посмел ее подать, но теперь не чувствовал вкуса еды и, казалось, утратил вкус к жизни.

Горничные раньше исправно выполнявшие свою работу, стали относиться к своим обязанностям небрежно. Камин в гостиной давно не растапливали. На решётке — слой пепла и сажи, на полках — пыль, на столиках — оплывшие свечи, которые никто даже и не подумал убрать. Джозеф и не думал сделать миссис Хитклиф замечание за неряшливость. Он больше не видел смысла в том, чтоб поддерживать идеальный порядок.

Каждый вечер он возвращался в пустой дом. Эхо его шагов раздавалось по мрачным, зловещим коридорам, населенным нелепыми статуями и фигурами жирных, уродливых ангелов.

Прежде живой особняк, где все кричало о богатстве, превратился в мрачный склеп, населенный призраками. Даже часы на стене стали тикать тише, словно боясь нарушить тишину.

Ему было все равно.

Поднос с визитками время-от-времени наполнялся новыми письмами и приглашениями. Какое-то время Джозеф просматривал их сам. Это было в первую неделю после свадьбы, пока любопытство и новизна впечатлений еще не отпустили его. Но по мере того, как апатия и отчаяние все больше завладевали им, поручил эту работу секретарю. Не интересуясь ей больше.

Но даже он не смог бы проигнорировать приглашение от баронессы Вестфорд на шумный прием, устраиваемый ею по случаю наступающего Рождества. Туда звали всех, кто имел хоть сколь-нибудь большой вес.

А Джозеф его имел. Трудно сбросить со счетов «железнодорожного магната», «угольного короля», как прозвали его газетчики. Когда-то его радовал этот интерес, теперь он бы предпочел, чтоб о его существовании забыли. Его отсутствие было бы слишком заметно, а выдумать достойный предлог, чтоб тот не выглядел вымученным на бумаге, он не сумел.

Пришлось приехать.

Особняк баронессы Вестфорд встретил Джозефа яркими огнями сотен свечей, плясавшими в золоченых канделябрах и люстрах, шумом музыки, доносившейся из нараспашку открытых окон, чтоб избавить гостей от духоты и запаха чуть чадивших свечей. Раздавался перезвон бокалов вперемешку со взрывами смеха. От расставленных по всему дому роскошных венков и букетов, украшенных разноцветными стеклянными бусинами и лентами, пахло хвоей и смолой. В воздухе витал аромат дорогого парфюма, вощеного пола и пряные ноты корицы и имбиря.

Входя в дом, Джозеф машинально отметил, что крыльцо было идеально очищено от наледи и снега, и представляло разительный контраст с тем, как это стали делать его слуги. Выходя из собственного дома утром, он неловко поскользнулся на одной из ступенек. Он тогда не сказал ни слова дворецкому. Какая, в сущности, разница?

В центре холла, предназначенного для танцев, возвышалась исполинская ель. От нее веяло морозной свежестью, словно еще утром она стояла в лесу, занесенная снегом, а на ветвях как будто замерли чудом не растаявшие снежинки. Обман раскрывался не сразу: лишь вблизи, присмотревшись, можно было увидеть, что они из мелко нарезанной бумаги.

Ветви гнулись под тяжестью стеклянных шаров, выкрашенных в золото и серебро орехов, яблок, сладостей и игрушек, сделанных так искусно, словно на дереве сидели настоящие, живые птицы, а по ветвям перескакивали белки. А между ними виднелись подрагивающие, чуть оплывшие свечи.

Хозяйка не поскупилась на прием: лакеи в темно-синих ливреях, расшитых серебром, и снежно-белых перчатках разносили изысканные закуски на серебряных подносах, предлагали дорогие вина и шампанское. Все было устроено так, как устроил бы сам Джозеф, желая пустить пыль в глаза и прослыть щедрым хозяином.

Музыканты начинали выводить мелодию, струны скрипок пели залихватски и печально одновременно. Кавалеры, выводили в центр нарядных дам, разодетых в кружева, бархат и парчу, чтоб через несколько мгновений с первыми аккордами музыки закружить их в бешеном ритме мазурки.

Они напоминали ему стаю ярких, пустоголовых мотыльков, чья жизнь - сплошной полет навстречу новому веселью, не омраченный мыслями о грядущем дне… вообще никакими мыслями.

И на фоне этого буйства жизни его собственный особняк предстал в памяти мрачным, холодным склепом. Там не ждал ни ужин, ни свет в окнах, ни тепло человеческого присутствия. Лишь эхо собственных шагов, гулко отдающееся в пустых парадных залах и темных коридорах, да запах затхлости давно не проветриваемых помещений. Не дом — гробница, где он заживо хоронил себя с каждым днем.