Чтение онлайн

– Значит, Сиволапов хотел тебя задержать. Для чего?

– До приезда милиции надо полагать.... Но утка меня спасла...

– Какая утка?

– Обыкновенная больничная утка. Я саданул ей Сиволапова по голове, связал и оставил лежать в теперь уже бывшей своей палате, а сам, присвоив его вещи, сбежал. Пришёл на квартиру, а вас и след простыл.

– Мы ждали тебя долго, но подумали, что что-то случилось, и ещё Лёва сказал...

– Я почувствовал опасность. Совсем рядом. Логинов явно напал на след и, скорее всего, мы разминулись с ним на какой-нибудь час.

– Тогда Шура предложил нам перекантоваться здесь в "убежище".

– Кстати, я ни черта не понял. Если это конспиративная квартира, значит Шура у нас шпион?
– Корсаков, облизывая пальцы, поглядел на Шуру.

– Да, Шура! Если уж ты привёл нас сюда, значит доверяешь. А если доверяешь, значит...рассказывай!
– Аркаша разлил по пластиковым стаканчикам водку и подал один из них Шуре.

– Что рассказывать?
– спокойно приняв стаканчик из рук Аркаши, спросил Шура.
– То, что вам положено знать, я рассказал, остальное...

– Военная тайна?

– Вроде того. И даже не пытайтесь разговорить меня. Я и так попал в больницу из-за этого.

– Из-за чего?

– Из-за того, что кое-кому очень хотелось меня разговорить.

– Какой-нибудь шпион?

– Следователь?

– Гад?

– Ну, скажем, сотрудник иностранной организации.

– Ясно. Шпион.

– Что же такого он хотел у тебя выведать? Какие у нас могут быть тайны?
– усмехнулся Лёва.

– Устройство и принцип действия сеялки "Беларусь", - заговорщески прошептал Аркаша.

– Поверьте, тайны есть у каждого государства, организации и даже у каждого отдельного человека. Только тайны личности затрагивают лишь его самого и немногих близких ему, тайны организации затрагивают интересы этой организации и её сотрудников, а тайны государства затрагивают всех проживающих на территории данного государства. Поэтому, извините, но тайна есть тайна.
– Шура опустошил рюмку.

– И ты этому шпиону что-то рассказал?

– В том-то и дело, что нет. Но далось мне это очень дорогой ценой. Не вдаваясь в подробности, скажу только, что дело касалось разработок работы с психикой. Естественно, что и этот как вы говорите "шпион" тоже был не дилетантом в области психологии. Вколов мне снотворного, он привёз меня в отдалённое место и подверг ряду опытов, целью которых было выведать у меня интересующие его данные. Разговорись я - он бы меня убил. Поэтому я держался сколько мог. Он использовал всё, и психологическое и техническое оружие, что было у него под рукой, но... Тогда он прибегнул к ещё одной пытке, в результате которой я стал тем, чем вы меня видели в больнице.

– Ужас! А его поймали?

– Нет! Он бросил меня умирать, а сам скрылся.

– И тебя нашли?

– Отнюдь. Это только в дешёвых детективах все только и делают, что друг друга спасают в самый последний момент. Ни у кого просто не было повода меня искать. Нет, мне пришлось выбираться самому. Я не помню, как я выбрался, но вероятно именно тогда у меня появилась способность открывать замки. Потому что последнее, что я помню, это то, что был прикован наручниками и так подвешен к трубе, идущей под потолком.

– Ясно!
– закивал головой Корсаков.
– А почему ты боялся смотреть людям в глаза, и что избавило тебя от твоей болезни?

– Сейчас я не могу до конца объяснить своё поведение. Может быть, потому, что в подсознании я продолжал висеть на той трубе и хранил свою тайну. А что повлияло на моё выздоровление, тоже очень странно...

– Это случилось в ночь, когда убили Лёлика.

– Да! Мы сидели в палате, когда Логиновские братки нагрянули в больницу. В палате было темно, как там, где меня пытали, а потом открылась дверь, и в проёме её вырисовалась фигура человека с битой. Тогда во мне будто что-то переключилось.

– Эта фигура тебе что-то напомнила?

– Да! Так же тогда вошёл тот другой. Он тоже был с битой, точнее с инструментом, похожим на биту. Тогда началась моя пытка...

– Выходит, этот налёт на больницу принёс тебе пользу, - произнесла Марина, до этого слушавшая молча и не встревавшая в разговор.

– Хоть кому-то.
– Лёва тяжко вздохнул, в памяти ещё раз прокрутив события той ночи: крики в коридоре, распахнутую дверь, человека с битой в руке, бегущего по снегу Лёлика и труп его же, лежащего посреди коридора.
– Лёлика жалко.

После этого все молча подняли свои стаканы и выпили.

События всего дня, а так же выпитое и съеденное окончательно разморили Корсакова. Его глаза смыкались, но друзья требовали, чтобы он рассказал всё в подробностях. Что он узнал, что ему приснилось на этот раз (а то, что сон его имел продолжение, никто не сомневался). И Арсений, едва держась, чтобы не клюнуть носом в кучку куриных костей на столе, рассказал им свой недавний сон, где ему с Есенией посчастливилось оказаться на острове воспоминаний. Новые факты очень заинтересовали всех присутствующих.

– Значит, существует прямая улика - кассета?
– Воскликнул Аркадий, когда услышал, ради чего Корсаков снова пришёл в уже охраняемую больницу.
– Надо было с этого начинать. Ведь она была всё время у нас под носом. Это ж надо! В картине. Но для чего Андрею понадобилось заказывать раму с тайником?

– О-о-о! Это последняя фишка, - махнула рукой Марина, показав тем самым, что это совсем не редкость, - делают рамы с тайниками для документов, драгоценностей, тайных писем. Только что же это за кассета, что может уместиться в тайнике в раме картины?

– Я думаю, это возможно, - сказал, размышляя, Шура, - кассета цифровой видеокамеры чуть больше спичечного коробка. Поэтому вполне вероятно, что она вошла в тайник.

– Да! И, я думаю, Есения с Антоном в этом тайнике оставляли друг другу послания...Уф! Может спать?
– Корсакова клонило ко сну.

– Какое спать! Рассказывай!

И Корсаков обречённо рассказывал обо всём. О машине, сбившей Есению, о том, как Есения нашла Шамилова мёртвым, как следом за ней в кабинет вошёл Логинов, и о том, как кассета попала в руки Есении. Рассказал о том, что умер художник Андрей, и о том, что он не найдя друзей на съёмной квартире, ничего другого не придумал, как прийти в дом профессоров.

– Я, может, уже не помню, - начал Аркаша, - но чего ты тогда всё-таки так на родоков своих осерчал?
– И, обращаясь к остальным, объяснил: - Сеня раньше был Сафиным, а потом изменил свою фамилию на изначальную.

– Дурак был. Мне казалось, что они заставили меня жить по своему образу и подобию. С детства я хотел быть инженером. Очень любил с конструктором возиться. Машины всякие строил, дома, даже целые кварталы... А родители хотели, чтобы я по их стопам пошёл, писателем стал или профессором. Профессора в советские времена хорошо жили, не то, что инженеры. А я очень любил своих родителей, уважал и ценил, и они меня любили. И главное, за то, что они мои родители! Конечно, лучшего для меня хотели, но мне тогда казалось, что я и шага не могу сделать без их подсказки. Когда же я узнал, что они мне не родные, что в моих генах совсем не обязательно должна течь кровь литератора, а, скорее всего, инженера, конструктора или, на худой конец, художника, тогда я возненавидел их. Глупо. Но тогда казалось, что я прав. Помнишь, я хотел бросить институт? Вы ещё всей группой меня уговаривали остаться?