Чтение онлайн

Припадки с ним каждую ночь случались. Две недели полежал и выписался, а дня три назад его снова привезли. На этот раз он картину эту с собой приволок, так я видел её. Слушай, аж дух захватывает, как живо написана. Обалдеть!

Я с ним пытался поговорить, да толком ничего не добился. Как-то подхожу к его палате, слышу: "Где ты, - говорит, - отчего плачешь по ночам, отчего мучаешь меня? Отпусти ты меня, ради Бога, слышишь"?

Аркаша многозначительно поглядел на Корсакова.

– Сечёшь? Во!
– выставил он большой палец, - сюжетец, да?

– Да что-то пока не очень понятно. Ты думаешь, есть что-нибудь здесь?

– Думаю, да.

– А я так подозреваю, свихнулся он просто, да и всё!

Аркаша обиделся. Схватил остатки колбасы и заходил с ней по комнате.

– Ну, ты дурак. Свихнулся. Да, знаешь ли ты, что это значит - свихнуться?

Корсаков неопределённо пожал плечами.

– А не знаешь, так и не говори!

– Уж, извини, это ты в психушке работаешь. Тебе видней.

– Люди сходят с ума, когда попадают под действие очень сильного потрясения, навязчивых идей, постоянных страхов. Если взять разум, то его можно сравнить с гайкой.

– С чем-с чем?

– С гайкой. А события жизни с болтом, бесконечным болтом. Вот так вкручивается болт в гайку постепенно, и вдруг - трах, - кто-то, или что-то по болту молотком. Что будет?

– Ну, это смотря какой болт и какая гайка.

– Вот именно! Один человек выдержит стресс и дальше по жизни пойдёт, а другому крышка. Застрянет болт на одном месте и будет прокручиваться на рельсах одной и той же ситуации. Так что свихнуться - это вроде как остаться надолго, а может и навсегда в условиях одного события. И если подобное событие с этим художником имело место быть, представь его силу, его воздействие, чтобы здоровый человек в результате стал галлюцинировать, закрылся в себе, потерялся.

Аркаша ещё походил, потом сел.

– Я тебе ещё не всё рассказал, - таинственно проговорил Аркаша, - и не расскажу. Захочешь, сам разведаешь, а нет, то.... Знай только, что тут женщина замешана.

– Ты скажи, где она не замешана?

– Оно, конечно так, и всё же.... Ну что, попробуешь распутать этот клубок?

– А почему ты сам не займешься таким замечательным случаем?

– Что ты! Я уж триста сорок восемь лет ничего не писал. А тебе нужно сейчас занять себя. Полезно.

Корсаков задумался. История, конечно же, может быть и интересной, только хватит ли сил, способностей, да и, элементарно, средств.

– С чего ж начать?

Аркаша улыбнулся.

– Вот! Давно бы так. Первым делом, конечно же, к нему, к художнику.

– Что прямо сейчас?

– Конечно! Пошли!

– Он здесь, что ли?

– Ну ты и тормоз! А я тебе о чём толкую?

Корсаков со вздохом поднялся и поплёлся вслед за другом.

8. Рассказ художника

Палата, где обитал художник, ничем особенным не отличалась от других. Та же дверь, та же кровать и тумбочка. Обычная одиночная палата. В кровати, закутавшись по самую макушку в белую измятую простынь, лежал человек. Аркаша приоткрыл дверь в палату и подтолкнул Арсения внутрь. Корсаков обернулся и шёпотом испуганно спросил:

– А ты?

– Иди-иди!
– кивнул Лясин и закрыл дверь, оставив друга наедине с художником.

Больной лениво повернулся и уставился на вошедшего.

– Добрый день! Корсаков Арсений Павлович.
– Корсаков протянул руку.

Андрей, с любопытством разглядывая гостя, поднялся и сел.

– Надо же, как похож. Проходите. Я вас сначала перепутал с Антоном.

– С Антоном?

– Да! Но вы не он, конечно.

– Да, я не Антон.

Корсаков опустил руку, прошёл по комнате и примостился на табурете.

– Я к вам, собственно, по делу.

– Что же вам нужно?

– Знаете, я писатель. Не так чтобы часто, но иногда бывает, что и пишу.

– Замечательно. Я тоже не так чтобы часто, но рисую.

– Да, я знаю. Кстати, я по поводу, как бы, одной из ваших работ. Дело в том, что я писатель...

– Вы уже говорили.

– Да. Так вот. От меня сегодня ушла жена.

– Печально.

– Да, наверное. Так вот. Ушла, и я поехал к своему другу Аркадию Лясину, вы его должны знать.

– Лясина? Знаю. Я и Антона знаю.

– Какого Антона? Нет, я... так вот. Аркаша мне посоветовал заняться делом. Понимаете, чтоб отвлечься как бы. И рассказал мне вашу историю.

– Какую историю?

– Ну, о том, что вы картину нарисовали, попали сюда, и что как-то всё это связано с той картиной.

– А что вы знаете?

– Да, собственно, почти ничего. Хотел вот от вас узнать.

– Слушайте! А не пошли бы вы куда подальше со своим Лясиным, а?
– художник вскочил и убежал к окну.
– Что вам всем надо-то от меня? Что вы лезете ко мне в душу? Психотерапевты, блин!

– Простите, вы не поняли. Я писатель...

– Что ты заладил: писатель-писатель.

– Нет, погодите...
– Корсаков тоже прибежал к окну, - Я хочу книгу про вас написать. Роман или повесть.

– Повесть? Какая честь, - художник усмехнулся. Он нервно схватил руками оконные решётки. Корсаков с интересом и страхом глядел на этого человека. Неизвестно чем, но он завораживал, сбивал с толку, казалось, он сам вышел из своих непонятных картин. Написан, крупными, нервными мазками. Упрямые глаза как угли, и в них искры.
– Полно! Что рассказывать? Как не получилось любви? Как-то, чего я ждал всю жизнь, вдруг разлетелось осенней листвой, а я и не заметил, что было лето.

– Может быть, пора и рассказать кому-то. Уже месяц прошёл.

– Месяц!
– Андрей страшно усмехнулся.
– Что вы знаете о времени? Месяц может быть одним мгновением, а может растянуться на целую жизнь. Она ворвалась в мою жизнь, вот так же как вы. Ворвалась и поселилась навсегда. Вот тут, и там, и везде. Любовь! На что мне эта мука?

Художник сел на табурет у окна и сжал голову руками.

Корсакову было как-то не по себе.

– А вы не похожи на писателя.

– Я, пожалуй, пойду...

– Нет! Постойте!
– вдруг воскликнул Андрей.
– Как вас там?

– Арсений Павлович.

– Роман, говорите? Хорошо! Тем более, что мне уж недолго осталось. Может и правда пора кому-нибудь рассказать. Сядьте!

Корсаков послушно сел напротив художника. Андрей долго рассматривал гостя, от чего тот даже засмущался. Потом уставился в пустоту и начал свой рассказ. Может быть, сам Корсаков так расположил его к себе, а может, просто пришло время.

– У неё были, кажется, странные глаза, или губы. Я не помню. Помню только её руки. Такие белые и холодные. Я как-то прижал их к своим щекам и грею. А она улыбается. Я думал она станет другом, а она не становилась им...