Чтение онлайн

Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на презрение.

– Я не хочу, чтобы вы снова его видели, - сказал он, и в его голосе не было сомнений, не было колебаний, только холодная, абсолютная уверенность в том, что он имеет право распоряжаться чужими жизнями.
– Это не просьба. Это требование.

Я подняла голову, посмотрела на него, и внутри меня что-то закипело, поднялось из самых глубин, из того места, где жила первая Николь, та, которая не умела прощать, не умела отступать, не умела сдаваться.

– Вы не можете мне запретить, - сказала я, голос мой дрожал, но я не отвела взгляда.
– Клим взрослый человек. Он сам решает, с кем ему быть.

Александр Зарницкий улыбнулся.

Это была страшная улыбка холодная, снисходительная, как у взрослого, который смотрит на ребенка, возомнившего, что он может спорить с неизбежным.

– Дорогая моя, - сказал он тихо, и в этом «дорогая» было столько яда, что у меня перехватило дыхание, - вы, кажется, не понимаете, с кем имеете дело. Я не запрещаю. Я ставлю перед фактом.

Он посмотрел на меня, и в его глазах не было ненависти, не было злости, только абсолютная, ледяная решимость человека, который не привык проигрывать и не собирается проигрывать сейчас.

– Я положу на это все свое влияние, - сказал он, и каждое слово было как удар молота.
– Все связи, деньги, ресурсы. Я не остановлюсь ни перед чем. Вы можете быть дочерью кого угодно, это не имеет значения. Для меня это принципиальный вопрос. Вопрос крови, имени, наследия.

Я смотрела на него, и внутри меня все рушилось, все, что я строила, все, во что верила, все, что казалось мне прочным и настоящим, рассыпалось в прах под его спокойным, равнодушным взглядом.

– Я уничтожу его, если вы не уйдете, - сказал он, и в голосе его не было угрозы, только констатация факта.
– Не физически, конечно. Но я лишу его всего. Счетов, связей, имени, будущего. Он станет никем. Пустым местом. И тогда посмотрим, как долго ваша любовь выдержит проверку нищетой и бесправием.

– Вы не сделаете этого, - прошептала я, но в голосе моем не было уверенности.
– Он ваш сын.

– Именно поэтому я и сделаю это, - ответил Александр, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталость, на боль, которую он никогда не покажет, но которая была там, глубоко, под слоями стали и льда.
– Потому что он мой сын. Потому что я не позволю ему разрушить свою жизнь ради девчонки, которая не стоит его мизинца.

Александр смотрел на меня, и в его глазах не было сочувствия, только лед.

– Вы уйдете, - сказал он, и это не было вопросом.
– Вы уйдете, и больше никогда не появитесь в его жизни. Вы скажете ему, что это был обман. Что вы играли с ним. Что вы хотели отомстить за унижения, которые он вам причинил. Что вы никогда его не любили.

– Я не буду ему лгать, - сказала я, и голос мой сорвался на крик, на хрип, на что-то звериное, отчаянное.
– Я люблю его. Я люблю его, и он любит меня. Вы не можете это изменить.

– Выбор за вами, - сказал он, и голос его был спокойным, как поверхность Ладоги в тот ужасный день.

Он посмотрел на меня сверху вниз, и я чувствовала себя маленькой, ничтожной, беспомощной перед этой силой, перед этим человеком, который держал в руках судьбы сотен людей и не моргнул бы глазом, если бы пришлось их уничтожить.

– Клим уже поправляется, - сказал он, и в его голосе появились новые нотки, почти отеческие, почти заботливые, и это было страшнее всего.
– Ему скоро выписываться. Он вернется к нормальной жизни, к учебе, к делам. И вы сделаете то, что должны были сделать изначально. Вы исчезнете. Скажете ему то, что он должен услышать. И он вас отпустит.

Он замолчал, в коридоре повисла тишина, такая плотная, что я слышала, как тикают часы на стене, как где-то далеко капает вода из крана.

– У вас есть время до его выписки, - сказал Александр, надевая перчатки, и этот жест, спокойный, неторопливый говорил о том, что он уже добился своего, что он не сомневается в моем решении, что для него этот разговор, всего лишь формальность, которую нужно было уладить.
– Я надеюсь, вы поступите разумно. Для всех нас.

Он повернулся и пошел по коридору, его шаги гулко разносились по больничной тишине.

Я стояла посреди пустого коридора, смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри меня умирает что-то очень важное, очень светлое, то, что я берегла все эти месяцы, то, что согревало меня в самые темные ночи, то, что заставило меня приехать на Ладогу, рискнуть всем, поверить в него, в нас, в то, что возможно счастье.

Что же мне делать?

Я вошла в палату тихо, стараясь не шуметь. Клим уже сидел в кровати, опираясь спиной на подушку. Это было первое заметное улучшение за последние дни. Лицо все еще бледное, под глазами тени, но взгляд уже был ясным, живым. Он сразу повернулся ко мне, и на губах мелькнула слабая, но настоящая улыбка.

– Пришла, - сказал он хрипло. Голос еще садился, но в нем уже появилась привычная твердость.
– Я думал, ты опять сбежала на пары.

Я подошла ближе, поставила сумку на стул. В руках у меня был бумажный стаканчик с кофе для него, черный, без сахара, как он любит. Он взял его, пальцы слегка дрожали, но держал крепко.

– Как ты?
– спросила я, садясь на край кровати.

– Лучше. Врачи говорят, еще пару дней, и выпишут.
– Он сделал глоток, поморщился от горячего.
– А ты? Выглядишь так, будто не спала неделю.

Я опустила глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Я знала, что должна сказать это сейчас, пока он еще слаб, пока не может встать и уйти, и я могу хотя бы попытаться объяснить.

– Клим, я говорила с твоим отцом.

Он замер. Кофе в стакане едва заметно колыхнулся.

– Когда?
– голос стал ниже.

– На днях. Здесь, в коридоре. Он ждал меня в твоей палате.

Клим медленно поставил стакан на тумбочку. Его пальцы сжались в кулак.

– И что он сказал?

Я сглотнула. Слова застревали в горле, как битое стекло.

– Он сказал, что я приношу тебе несчастья. Что из-за меня ты потерял контроль. Если я не уйду, он заберет у тебя все. И я ему верю.

Клим молчал. Пристально смотрел, не открывая взгляд.

– И что ты ответила?
– спросил он опасно тихо.

– Я сказала, что люблю тебя. Но Клим, я прошу тебя взять паузу.

Он резко дернулся, будто я его ударила.

– Что?

– Паузу, - повторила я, и голос предательски дрогнул.
– Хотя бы на время. Пока ты не встанешь на ноги. Пока не решишь, что делать с твоим местом в компании, с отцом, со всем этим. Мои родители помогут нам. Но примешь ли ты такой положение вещей? Если отец перекроет тебе дорогу из-за меня, ты со временем меня возненавидишь. Потому что он, твоя семья. Я не хочу этого. Не хочу, чтобы ты смотрел на меня и видел причину, по которой потерял все.