Чтение онлайн

Трещина пошла быстрее.

Я услышала громкий, страшный хруст, и лед под ногами качнулся, я пошатнулась, а в следующую секунду Клим толкнул меня.

Так сильно, что я отлетела в сторону, упала на лед, проехала по нему несколько метров, больно ударившись плечом и головой. А когда я подняла глаза, его уже не было там, где мы стояли минуту назад.

– Клим!
– закричала я, вскакивая.

С оглушительным всплеском ледяная, черная вода Ладоги сомкнулась над его головой, оставляя на поверхности лишь крошево льда .

Где-то далеко я слышала крики Назара, бегущих людей, но все это было где-то в другом мире А здесь, была только я и тишина, и вода, которая не отпускала его.

Лед под ним просто исчез.

Не провалился медленно, не треснул под тяжестью, он разошелся в разные стороны. Его голова мелькнула на поверхности, руки взметнулись, пытаясь ухватиться за край льда, но течение уже подхватило его, потащило под край трещины, и я увидела, как его пальцы скользят по мокрому льду, не находя опоры, как его затягивает под ледяную кромку, в эту черную, холодную бездну, которая не собиралась его отпускать.

– Клим!
– заорала я, - Клим!

Я бросилась к пролому, упала на живот, протянула руки, но его уже не было на поверхности. Только мутная вода, которая плескалась в разломе, и пузыри воздуха, которые поднимались из глубины и лопались, лопались, лопались, отсчитывая секунды его жизни.

– Клим!
– кричала я, и голос мой разрывал тишину, но вода была безмолвна.

Я сунула руки в ледяную воду, шарила вслепую, пытаясь нащупать хоть что-то, край его куртки, руку, но вода была пустой, холодной, бесконечной, и течение уносило его куда-то в сторону, под лед, в темноту, из которой не возвращаются.

Назар появился откуда-то сбоку, он бежал так быстро, что поскользнулся и упал, но тут же вскочил. Я слышала, как он кричит другим ребятам, чтобы несли веревки, чтобы бежали к трещине, чтобы вызывали спасателей, но все это было где-то далеко, а здесь, на краю этой черной дыры, была только я и вода, которая забирала его с каждой секундой все глубже.

– Он там, подо льдом!
– закричала я Назару, показывая в ту сторону, куда ушло течение.
– Течение потащило его туда!

Назар посмотрел туда, куда я показывала, и я увидела, как побелело его лицо, как расширились глаза, как он понял то, что я не хотела понимать, подледное течение, это почти всегда смертный приговор.

– Веревку!
– заорал он, срывая с себя куртку.
– Давайте быстрее!

Кто-то из ребят подбежал с мотком альпинистской веревки, и Назар на ходу обвязывался, я видела, как дрожат его руки, как он торопится, как каждое движение дается ему с трудом, потому что он понимает, что каждая секунда может стать последней.

– Я ныряю, - сказал он, и в его голосе не было страха, только холодная, жесткая решимость.
– Держите веревку. Как дерну, тащите.

– Назар, там течение, - сказал кто-то, и голос этого парня дрожал.
– Ты не найдешь его, там темно, там...

– Заткнись!
– рявкнул Назар и прыгнул в воду.

Я смотрела, как вода сомкнулась над ним, как веревка поползла вниз, как ребята держали ее, перебирая руками, и я считала секунды, которые тянулись бесконечно, и ничего не было в этом мире важнее надежды, которая таяла с каждой секундой.

Десять секунд. Двадцать. Полминуты. Я не дышала. Я не моргала. Я смотрела на черную гладь и ждала, когда Назар вынырнет, с ним или без него.

Веревка дернулась.

– Тащи!
– закричал кто-то, и ребята начали тянуть, выбирая веревку метр за метром, и я видела, как напряглись их лица, как руки скользили по мокрой длине, как они боролись с тяжестью и течением, которое пыталось отнять у них то, что они вытягивали из глубины.

Из воды показалась голова Назара, он хватал ртом воздух, кашлял, отплевывался, но его руки держали что-то тяжелое, безжизненное, и я не сразу поняла, что это Клим, что он нашел его, что он вытащил его из-под льда, что течение не успело унести его слишком далеко.

– Помогите!
– закричал Назар, и ребята бросились к воде, хватая Клима за куртку, за руки, за все, до чего могли дотянуться. Они вытащили его, а я подползла к нему, увидела его лицо, белое, с синими губами, с закрытыми глазами, он не дышал.

– Клим!
– я схватила его за плечи, трясла, била по щекам, но он не реагировал, и его тело было холодным, слишком холодным.
– Клим, пожалуйста, дыши, дыши!

Назар выбрался на лед, он кашлял, его трясло, но он оттолкнул меня, опустился на колени рядом с Климом и начал делать искусственное дыхание вдох, нажатие на грудь, вдох, нажатие. Я смотрела на его руки, которые ритмично давили на грудную клетку, и на лицо Клима, которое оставалось серым, равнодушным, неживым.

– Давай, давай, - бормотал Назар, и в его голосе было что-то упрямое, отчаянное.
– Ты не смеешь, ты не смеешь, слышишь? Давай!

И вдруг Клим закашлялся.

Это был не кашель, а какой-то хрип, спазм, судорога, которая сотрясла все его тело, из его рта хлынула вода,он пытался вдохнуть, но не мог, и я перевернула его на бок, помогая.

– Дыши, - шептала я, и слезы текли по щекам, замерзая на ветру.
– Дыши, Клим, дыши.

Наконец он сделал вдох.

Глубокий, судорожный, рваный, и за ним еще один, и еще, я чувствовала, как его тело содрогается от кашля и дрожи, как он пытается согнуться, сжаться, защититься от холода, который проник внутрь, в легкие, в кровь, в каждую клетку.

– Надо в палатку, - сказал Назар, и голос его был срывающимся, руки тряслись, но он уже отдавал команды.
– Тащите его, быстро, там грелки, спальники, водку, все тащите!

Клима подняли, он был почти без сознания, ноги не держали, голова моталась. Я шла рядом, держала его руку, говорила какие-то глупые, бессмысленные слова, которые он не слышал, но мне нужно было их говорить. Чтобы не сойти с ума, чтобы верить, что он жив, что он дышит, что он сейчас в палатке согреется и откроет глаза.

В палатке было жарко, натоплено, нас встретили испуганные лица. Клима уложили на спальник, начали стягивать с него мокрую одежду. Я видела его тело белое, с синюшным отливом, покрытое мурашками, и оно не дрожало, и это было страшно, потому что дрожь, это признак того, что организм борется, а если дрожи нет, значит, организм сдался.

– Растирайте, - сказал кто-то, и ребята начали растирать его полотенцами, руками, всем, чем могли, и я сидела рядом, держала его холодную, безжизненную руку и смотрела на его лицо, которое казалось восковым, неживым.