Чтение онлайн

Такие слова (личные или услышанные авторами) трудно назвать и окказионализмами, сочиненными для данной ситуации. В большинстве своем они даже не при­живаются, но некоторые «входят в пословицу» и цитиру­ются только в своем определенном окружении — на гра­ни каламбуров. Не исключены, конечно, и случаи, когда некоторые из них переходят в просторечие и появляются в словарях — хотя бы то же «недурственно» (в MAC с пометой «прост.»).

К ним же следует причислить и все детское словотвор­чество, прекрасно описанное К- Чуковским в его своеоб-

1 Федоров А. В. Указ, соч., с. 316.

8 Между прочим, в болгарском языке существует глагол «сърадвай» и существительное «сърадване», а глагол «сорадовать» мы нашли

у Даля. ... ; •

256

разном шедевре «От двух до пяти» и не нуждающееся в каких-либо дополнениях и объяснениях.

Передача таких вольностей устной речи, такого сло­вотворчества, наряду с игрой слов (каламбурами),— пробный камень таланта и находчивости переводчика. Здесь можно дать только один совет: быть осторожным, экономным и стараться «попасть в тон» с автором. И, как выразился в той же гамме В. Е. Шор, всегда «лучше не-доборщить, чем переборщить».

К этой же категории относятся и случаи, когда автор одними морфологическими средствами придает родному слову внешний облик какого-нибудь слова другого языка, или же, наоборот, слова другого языка облекает в мор­фологическое одеяние родного, как это делает Рабле в главе VI своего «Пантагрюэля», озаглавленной «О том, как Пантагрюэль встретил лимузинца, коверкавшего французский язык». В указанной выше статье В. Г. Гак приводит три приема, использованных одним из лучших советских переводчиков Н. Любимовым для передачи квази-ученой латинизированной речи лимузинца: а) ла­тинские слова в русской морфологической оболочке, б) русские слова в латинской морфологической оболочке и в) элементы высокого стиля (поэтизмы, церковнославя­низмы) .

Итак, рецепт дан мастером перевода или, скорее, из­влечен из его практики. Оказывается (обычно так и бы­вает), у каждого из этих трех приемов есть свои плюсы и минусы, которые нас интересуют с точки зрения доход­чивости перевода и сохранения намерений автора. Рас­смотрим их в обратном порядке.

в) Поэтизмы и церковнославянизмы вполне понятны для среднего читателя перевода, они, бесспорно, переда­ют возвышенность тона, но бессильны, сами по себе, пе­редать квази-ученость.

б) Русские слова в латинском обличье, может быть, и звучат «порой пародийно-иронически»', но не вразрез с намерениями автора (т. е. они представляют собой па­раллель — или антипараллель? — латинских слов с фран­цузскими окончаниями у автора), и тоже понятны средне­му читателю перевода.

а) Латинские слова в русской морфологической обо­лочке звучат в тон с повествованием, создают впечатле­ние «научности» и производят комический эффект, но... остаются непонятными для среднего читателя перевода,

257

т. е. по сути Дела, Являются для него тем, что В. Г. Гак называет «полной белибердой» '. Дело в том, что, несмот­ря на свою архаичность вообще, несмотря на неупотре­бительность в современном французском языке или же в • других значениях латинских слов, оригинальный текст фразы «..inculcons nos veretres es penitissimes recesses des pudendes de ce meritricules amicabilissimes» остается все-таки близким к сознанию современного французского читателя (хотя в «переводе» Пьера Мишеля ни одно сло­во не совпадает с оригиналом : «..penetrons de nos ... les retraites les plus profondes des ... de ces petites p... si ami-ables»2. «Русский» же текст Н. Любимова «..инкулькиру-ем наши веретры в пенитиссимные рецессы пуденд этих амикабилиссимных меретрикулий»3 остается для рядово­го читателя именно «глокой куздрой» Л. В. Щербы, о зна­чении которой нужно догадываться по предлогам и флек­сиям. Но что бы вышло из применения того же приема в обратном направлении? Возьмем другую фразу из рус­ского перевода Любимова и попытаемся перенести ее об­ратно во французский тем же способом: «Т с h t i m o n s snisquer la blagovolence!»4. Мы не отрицаем качеств прекрасного перевода Н. Любимова, а только лишний раз подчеркиваем важность принципа «доходчи­вости», в интересах которой и Л. Толстой переводил в «Войне и мире» все французские вкрапления на русский язык.

Неправильности детской речи большей частью малочисленны и эпизодичны, не имеют ничего общего с национальным колоритом, и передавать их следует функ­ционально, т. е. «коверкание» должно соответствовать детскому языку на ПЯ, — малейшее утрирование может погубить эффект.

Ломаная речь иностранца, не знающего ИЯ, должна прозвучать естественно на ПЯ; поэтому переда­вать ее следует тоже функционально. По-видимому, для

1 Гак В. Г. «Коверкание» или «подделка», ее. 41, 42.

2 Rabelais, Francois. Pantagruel. Publie sur le texte defimtif etabli et annote par Pierre Michel. Paris, 1964.

3 Библиотека всемирной лит-ры. Рабле Франсуа. Гаргантюа и Пантагрюэль. М.: Худ. лит-ра, 1973, с. 178.

4 Сам Н. Любимов косвенно высказывается против не понятных для читателя слов и выражений: «..в переводе «Дон Кихота» и того же «Гаргантюа» я употреблял лишь такие архаизмы, которые по­нятны без подстрочных примечаний и без заглядывания в словарь Срезневского». (Перевод — искусство. — МП, 1963; 3, с. 244).

258

этого переводчику необходимо некоторое знакомство со строем и звучанием языка этого иностранца, так как та­кая речь обычно является переводом с его родного языка. Однако немец, слабо знающий французский, и немец, плохо владеющий русским языком, переведут свою мысль по-разному. На это положение указывает и В. Г. Гак: «В некоторых случаях в языке подлинника и языке перевода могут существовать определенные тради­ции в изображении особенностей речи, возникающих под влиянием третьего языка. Эти традиции опираются на структурные расхождения внутри каждой пары языков и внешне могут иметь различные черты. Так, в русской ли­тературе немецкий акцент нередко изображается упот­реблением «и» вместо «ы», мягкого «ль» вместо твердо­го «л», т. е. показывается замещение немецкими фонема­ми русских фонем, отсутствующих в немецком языке. Во французских же текстах немецкий акцент передается заменой звонких согласных глухими и наоборот» '. Таким же образом для неправильной болгарской речи русского характерны ошибки в употреблении артикля, а для бол­гарина, говорящего по-русски, — ошибки в падежных окончаниях, твердость мягких согласных, мягкость «ж» и «ш». Однако при переводе на французский, немецкий, английский или какой-либо другой язык русской книги, в которой встречается ломаная русская речь болгарина, или болгарской книги с ломаной болгарской речью рус­ского, сохранить типичность этих ошибок окажется не­возможным, и переводчику придется искать другой при­ем, заменяя морфологические ошибки фонетическими, фонетические — синтаксическими, или наоборот, но всег­да такими, которые присущи русскому или болгарину на соответствующем ПЯ.

Но и это не следует применять машинально. В расска­зе «Качество», ("Quality"), средствами твердого немецко­го произношения (в частности, озвончения) совершенно правильной в остальном английской речи, Дж. Голсуорси придает своеобразный трагизм образу своего героя — са­пожника Гесслера, немца: "Zome boods," he said slowly, "are bad from birdt. If I can do noding wid dem, I dake dem off your bill." He подобрав соответствующих средств, «не попав в тон», переводчик может легко превратить этот трагизм в комизм и разрушить эффект всего рас­сказа.

Гак В. Г. Указ, соч., с. 39.

259

Положение в известной степени переменится в случае преднамеренного коверканий или ошибок, т. е. ког­да иностранец (носитель третьего языка) намеренно ко­веркает ИЯ или носитель ИЯ коверкает родной язык, что­бы сделать свою речь «более понятной для других» или чтобы сойти за иностранца. В таких случаях всегда про­скальзывает нотка искусственности, которую, хотя это и очень трудно, следует тоже передать в переводе. Почти все практики и теоретики художественного перевода, за­трагивая эту проблему, говорят о чувстве меры, эконом­ности в стилизации национально окрашенной (т. е. лома­ной) речи. Ив. Кашкин ставит в пример переводчикам та­ких авторов, как Пушкин и Лев Толстой: «..найдя верную тональность, Пушкин точно обозначает ее для читателя очень действенным намеком, а потом лишь напоминает о ней», и «Толстой стилизует только ключевые (началь­ные или ударные) фразы, а затем переходит на обычную сказовую речь: 'разумеется, исключая неправильность языка, о которой читатель может судить по первой фра­зе» '.

Однако такая «экономность» переводчика там, где сам автор не воспользовался ею, иногда приводит к нару­шению его замысла, так как все неправильности (и де­фекты) речи проявляются сильнее при волнении, в напря­женные моменты, т. е. являются деталью психологическо­го, эмоционального состояния персонажа, необходимым штрихом образа, а такие детали и штрихи, разумеется, экономить нельзя.

Как элемент речевой характеристики персонажа эти отклонения не связаны обязательно с данным словом, предложением. Поэтому переводчик волен воспользо­ваться любой компенсацией подходящими — фонетиче­скими, морфологическими, синтаксическими — средст­вами.