Чтение онлайн

«Иди с остальными!»

Его мысли были заняты. Английский капитан, который, вероятно, был американцем; корабль, переданный врагу после мятежа; и французский флаг.

Мальчик попытался освободиться, и Ловатт тихо сказал: «Пожалуйста, лейтенант. Пол — мой сын».

Двое матросов отнесли его к наспех сооруженному креслу боцмана. Ловатт вскрикнул, и звук вырвался из груди, и потянулся к руке сына. Его взгляд метнулся к недавно поднятому на мачте флагу – Белому знамени, такому свежему, такому чистому, возвышающемуся над болью и запахом смерти.

Он прошептал: «Теперь ваш флаг, лейтенант».

Гэлбрейт подал знак команде ожидающей шлюпки и увидел, что мичман Беллэрс пристально смотрит на него. Сегодня ему предстоит получить ещё один урок.

Ловатт бормотал: «Флаги, лейтенант… На войне мы все наемники».

Гэлбрейт увидел кровь на палубе и понял, что это его собственная кровь — он порезал ногу, поднимаясь на борт.

Кресло подняли, а затем выкатили над трапом.

Он сказал: «Иди с ним, мальчик. Пошевеливайся!»

Крейг присоединился к нему, когда кресло опускали в лодку, где его ждал Беллэрс.

«Нашёл это, сэр». Он протянул меч. «Капитан, говорят».

Гэлбрейт взял его и почувствовал, как засыхающая кровь прилипла к пальцам. Меч. Всё, что осталось от человека. Что-то, что можно передать. Он подумал о старом клинке Болито, который сегодня носил его капитан. Или забыл.

Он внимательно изучил рукоять. Это был один из ранних образцов, с пятью шарами, который так не нравился морским офицерам, когда его ввели в качестве первой уставной сабли. Большинство офицеров предпочли клинок по своему вкусу.

Он неторопливо вытащил его из кожаных ножен и прочитал гравировку. Он даже представил себе заведение на Стрэнде в Лондоне, тех же мастеров, у которых он получил этот подвес на бедре.

Он смотрел на свой корабль и на лодку, которая то поднималась, то опускалась на волнах, выполняя миссию милосердия.

Лучше бы его убили, подумал он. Королевский офицер, ставший предателем: если он выживет, то, возможно, вскоре пожалеет об обратном.

Он вздохнул. Раненые, с которыми нужно разобраться, мёртвые, которых нужно похоронить. И что-то вроде еды. А потом… Он почувствовал, как его пересохшие губы расплылись в улыбке.

Он был жив, и они одержали победу. Этого было достаточно. Так и должно было быть.

8. Выхода нет

Денис О’Бейрн, хирург «Непревзойдённого», устало поднялся по трапу на шканцы и остановился, чтобы перевести дух. Море успокоилось, солнце стояло совсем низко над горизонтом.

Команда корабля всё ещё работала вовсю. На реях стояли рабочие, сращивая оставшиеся обрывки, а на главной палубе парусный мастер и его команда сидели, скрестив ноги, словно портные, синхронно работая руками и иглами, чтобы ни один клочок парусины не пропал зря. Если не считать необычного беспорядка, трудно было поверить, что в тот же день на корабле произошла перестрелка и что погибли люди. Немного, но для небольшой, сплочённой команды вполне достаточно.

О’Бейрн прослужил во флоте двенадцать лет, в основном на крупных линейных кораблях, всегда переполненных людьми, переполненных и, для человека с его темпераментом, гнетущих. Блокадная служба в любую погоду, люди вынуждены были подниматься наверх в ревущем шторме, а когда погода менялась в их пользу, их отзывали, чтобы поставить больше парусов. Скудное питание, суровые условия; он часто задавался вопросом, как моряки всё это выдерживают.

Фрегат – это нечто иное. Живой, независимый, если его капитан амбициозен и способен освободиться от флотских уз, и проникнутый совершенно иным чувством товарищества. Он наблюдал за ним с обычным интересом, видел, как оно крепло за несколько месяцев, прошедших с тех пор, как «Unrivalled» вступил в строй в тот морозный день в Плимуте, и первый капитан корабля тоже впитал в себя это чувство.

Будучи хирургом, он имел честь делить кают-компанию с офицерами, и за это время он узнал о своих товарищах больше, чем они, вероятно, думали. Он всегда был хорошим слушателем, человеком, которому нравилось делиться жизнью других, не становясь их частью.

Хирург классифицировался как уорент-офицер, занимая положение где-то между штурманом и казначеем. Скорее ремесленник, чем джентльмен. Или, как заметил один старый костоправ, не приносящий прибыли, не удобный и не респектабельный.

В последние годы Бюро по делам больных и раненых усердно работало над улучшением условий труда военно-морских врачей и приведением их в соответствие с армейскими врачами. Как бы то ни было, О’Бирн не представлял себя занимающимся чем-то другим.

Ему полагалась одна из кают, похожих на хижины, выделенных лейтенантам, но он предпочитал находиться в одиночестве в лазарете ниже ватерлинии. Его мир. Те, кто навещал его добровольно, приходили в трепет; другие, которых несли к нему, как те, кого он оставил на нижней палубе или видел, как их поспешно хоронили за бортом, не имели выбора.

Он окинул взглядом квартердек. Здесь, в этом месте власти и предназначения, роли поменялись местами.

Несмотря на более спокойное море, «Непревзойденная» круто качалась, лежа на дрейфе весь день, с потрепанным «Тетрархом» под ветром, воздух оглашался ударами молотков и визгом блоков, так как абордажная команда использовала все известные морякам трюки и навыки, чтобы соорудить временную оснастку, достаточную для того, чтобы «Тетрарх» смог снова спуститься на воду и быть доставленным на Мальту.

Маленький бриг перевернулся и исчез ещё до того, как многие из раненых успели добраться до безопасного места. Он почти не слышал сожалений, и даже потеря потенциального призового фонда казалась незначительной.

Два корабля, и солнце уже низко над своим отражением. Он увидел, как капитан смотрит на новый брам-стеньгу, а Кристи, штурман, указал на что-то, где ещё работали марсовые.

О’Бейрн подумал о своём последнем нападающем, капитане «Тетрарха». Тот держался молодцом, учитывая угол выстрела из пистолета и большую потерю крови. Пуля была выпущена в упор, и его жилет был опалён и запачкан пороховым дымом. Только одно спасло ему жизнь: на нём был один из устаревших перевязей, которые некоторые офицеры ещё носили, когда О’Бейрн впервые вышел в море. У него была тяжёлая пряжка, похожая на маленькую подкову. Пуля отскочила от неё и сломалась пополам.

Они раздели его догола, и мальчишки-лоблолли держали его распластанным на импровизированном столе, уже обагренном кровью тех, кто был до него.

О’Бейрн мог закрыть уши и сосредоточиться на работе, но его разум всё ещё мог фиксировать неподвижные формы, лежавшие в тени или прислонённые к изогнутым шпангоутам фрегата. Не было времени отделять или отличать живое от мёртвого. Он привык к этому, но всё ещё хотел верить, что это не закалило его. Он вспомнил обезьяну, которая потеряла ногу: ему было трудно не смотреть на его лицо, на его глаза, полные ужаса, когда нож сделал свой первый надрез. Он умер на столе прежде, чем пила успела завершить необходимую операцию.

О’Бейрн видел, как товарищ его хирурга что-то строчил в потрёпанном судовом журнале. Пороховой обезьянке было десять лет.

О’Бирн происходил из большой семьи: семь мальчиков и три девочки. Трое братьев приняли церковное служение, двое надели королевскую одежду в местном пехотном полку, ещё один ушёл в море на пакетботе. Его сёстры вышли замуж за честных фермеров и создали свои семьи. Брата, ушедшего в море, уже не было, как и тех двоих, которые «пошли в солдаты».

Он улыбнулся про себя. В конце концов, Церковь всё-таки заслуживала похвалы.