Непревзойденный
Шрифт:
«Когда меня передадут в руки правосудия, я буду осуждён как преступник. Неважно, сын — это всё, что у меня осталось. Он забудет».
Адам услышал скрип сапог за дверью. Морпех-часовой. О’Бейрн не собирался рисковать. Ни одним из нас.
Ловатт говорил: «Я покинул Америку и вернулся в Англию, в Кентербери, где я родился. У меня был дядя, который спонсировал моё поступление в качестве гардемарина. Остальное – уже история».
«Расскажите мне о Тетрархе».
«Я был на ней третьим лейтенантом… давным-давно. Тогда она была четвёртого ранга, но уже не в лучшем состоянии. Между капитаном и старшим лейтенантом царили неприязнь, и люди из-за этого страдали. Когда я заступился за них, то обнаружил, что попал в ловушку. Из-за моего отца, англичанина, попавшего не на ту сторону, у меня не осталось никаких сомнений относительно того, как будет разрушено моё будущее. Даже второй лейтенант, которого я считал другом, видел во мне угрозу своему продвижению по службе». Он грустно улыбнулся. «Возможно, вам это знакомо, сэр?»
Мичман Филдинг заглянул в дверь. «Мистер Винтер выражает почтение, сэр, и желает взять ещё один риф». Его взгляд был прикован к Ловатту.
«Я поднимусь». Адам обернулся и увидел в карих глазах что-то похожее на отчаяние.
«Никакого мятежа не было. Они просто отказались встать на мушку. Я согласился остаться на борту, пока их дело не будет передано французам». Взгляд теперь был отстранённым. «Большинство из них, кажется, обменяли. Меня заклеймили как предателя. Но в Брест пришёл американский капер… До этого я был надёжным пленником французского флота. Освобождён честно, честно». Это, казалось, забавляло его. «И я познакомился там с девушкой. Поль — наш сын».
Адам стоял, его волосы касались подволока. «И теперь ты снова пленник. Ты думал, что упоминание о моём отце даст тебе привилегию? Если так, то ты меня не знаешь». Пора было идти. Сейчас же.
Ловатт откинулся на эстакаду. «Я знал ваше имя, знал, что оно стало значить для моряков всех флагов. Моя жена мертва. Остался только Пол. Я планировал добраться до Англии. Вместо этого мне дали командование «Тетрархом». Он покачал головой. «Этот проклятый, мерзкий корабль. Мне следовало заставить вас стрелять по нам. Прикончить его!»
Палуба слегка сдвинулась. Все они, должно быть, там, наверху, ждут его. Цепочка командования.
Адам остановился, положив руку на дверь. «Кентербери? У тебя там ещё остались люди?»
Ловатт кивнул. Усилия, потраченные на разговор, давали о себе знать.
«Хорошие друзья. Они позаботятся о Поле». Он отвернулся, и Адам увидел отчаяние в его сжатом кулаке. «Но, думаю, он меня возненавидит».
«Он все еще твой сын».
Снова лёгкая улыбка. «Будьте довольны, капитан. У вас есть ваш корабль».
О'Бейрн заполнил дверной проем, его глаза смотрели повсюду.
Адам сказал: «Я закончил здесь». Он холодно посмотрел на Ловатта. Враг, независимо от того, под каким флагом он служил и по какой причине.
Но он сказал: «Я сделаю все, что смогу».
О’Бейрн открыл шкафчик и достал бутылку бренди, которую приберегал для какого-то особого случая, хотя и не знал, для какого. Он вспомнил ровный корнуолльский голос капитана, произносившего простую молитву перед тем, как тела сбросили за борт. Большинство погибших были неизвестны. Протестанты, католики, язычники или иудеи – теперь им было всё равно.
Он нашел два стакана и поднес их к свету медленно кружащегося фонаря, чтобы проверить, чистые ли они, и заметил на манжете засохшую кровь, похожую на краску.
Ловатт прочистил горло и сказал: «Я думаю, он имел это в виду».
О’Бейрн пододвинул ему стакан. «Вот — убей или вылечи. А потом тебе нужно отдохнуть».
Он задержался над бокалом. Какой-то особый случай… Он увидел, как бренди колышется в такт морским волнам, и представил себе капитана Болито со своими людьми, наблюдающими за звёздами, занимающими позицию на корабле этого человека.
Он сказал: «Конечно, он имел это в виду». Но Ловатт уже уснул от усталости.
Откуда-то с кормы до него донесся звук скрипки, вероятно, из кают-компании младших уорент-офицеров. Играли плохо и фальшиво.
Для Дениса О'Бейрна, судового врача, это был самый прекрасный звук, который он слышал за долгое время.
Вице-адмирал сэр Грэм Бетюн прошёл по кафельному полу и остановился у одного из высоких окон, стараясь оставаться в тени, но ощущая жар полуденного солнца как нечто физическое. Он прикрыл глаза, чтобы посмотреть на стоявшие на якоре корабли, свои корабли, зная, чем каждый из них отличается от других, так же, как он теперь знал лица и характеры каждого из своих капитанов, от своего упрямого флаг-капитана Форбса в Монтроузе, который сейчас там, с его тентами и ветровыми парусами, мерцающими в резком солнечном свете, до молодого, но опытного Кристи на меньшем двадцативосьмипушечном «Халционе». Теперь он мог принять это, как и принял ответственность своего звания, одного из самых молодых флаг-офицеров в списке ВМС.
Чувство утраты все еще не покидало его, столь же сильное, как и прежде, и, если можно так выразиться, он чувствовал еще большее нетерпение, сознавая определенное разочарование, которое было для него новым.
Всякий раз, когда он был в море в Монтрозе, он испытывал то же беспокойство. Он не раз признавался сэру Ричарду Болито, как ему неловко командовать, но не быть командующим собственным флагманом. Каждая смена вахты или неожиданный сигнал боцмана, любой звук или движение заставляли его быть настороже, готовым выйти на палубу и разобраться с любой ситуацией. Оставить всё другим, ждать почтительного стука в сетчатую дверь было почти невыносимо.
Бетюн ухватился за возможность получить назначение на морскую службу, полагая, что коридоры Адмиралтейства не для него.
Он ошибался, но с этим было трудно смириться.
Он наблюдал, как маленькие шлюпки тянут за собой захваченный французский фрегат «Ла Фортюн». Действительно, добыча. Это был риск, и он ясно видел лицо Адама Болито, читая отчёт. Но риск был предпринят умело. Если их светлости требовались ещё какие-то доказательства того, что дей Алжирский задумал ещё более опасные авантюры, то вот они.
Он вспомнил, как Бувери описал экспедицию по вырезанию. Принимать чью-либо сторону было неправильно, и Бетюн всегда презирал старших офицеров, которые так поступали, но Бувери создал впечатление, что захват фрегата был исключительно его собственной идеей.
Он повернулся спиной к величественной гавани и её разрушающимся древним укреплениям и ждал, пока глаза привыкнут к полумраку этой комнаты, которая была частью его официальной штаб-квартиры. Когда-то принадлежавшая богатому купцу, она была почти роскошной. В небольшом дворике даже был фонтан и балкон. В этом доме находилась комната, где Кэтрин Сомервелл нанесла свой последний визит любимому Ричарду.
Бетюн приказал держать её запертой и мог догадываться, что думают об этом его подчиненные. Он посетил эту комнату лишь однажды. Так тихо, так тихо, и всё же, когда он распахнул ставни, шум и суматоха Мальты, казалось, заполонили всё помещение. Это было жутко.
На столе стоял колокольчик. Стоило только позвонить, и появлялся слуга. Вина, может быть? Или чего покрепче? Он почти улыбнулся. Это тоже было на него не похоже; он слишком часто видел последствия неумеренности в Адмиралтействе.