Чтение онлайн

Очереди в магазинах… Молоко, без которого не обойтись, творог, сыр, овощи, курица, мясо – все самое простое, как говорится, базовое. И все тот же режим строжайшей экономии. Лизе не привыкать.

К мясу не притрагивалась: все дочке, а она уж как-нибудь… В конце концов, «необходимый животный белок», как говорила заведующая Елена Николаевна, она получит в больничной столовой – шумной и грязноватой, с вечным перебрехом поварих, липкими столами, плохо отмытыми приборами и запахами, запахами…

«Почему в столовке всегда пахнет тушеной капустой? Даже в те дни, когда ее нет в меню?» – недоумевала Лиза.

Она бы вполне перебилась бутербродами с чаем, но Елена Николаевна, взявшая над ней шефство, тащила ее туда как на аркане.

– Так, – оглядывая прилавок, говорила она, – суп не бери, вижу, что несъедобный. Плов ни в коем случае: знаю я их, набросают туда обрезков!

Обзор продолжался. Лиза терпеливо ждала.

– Курицу бери, ну и что, что отварная? Зато безопасно! Курицу, салат из капусты. А может, свекольный? – она пристально смотрела на Лизу. – Как у тебя с этим, нормально? Запоров нет?

Лиза заливалась румянцем и с испугом глядела вокруг.

– Елена Николаевна! – шипела она. – С вашими штучками вы всех женихов разгоните!

Елена Николаевна сгибалась от смеха.

– Здесь же все медики! Ме-ди-ки, Лиза! А я тебя контролирую! Ты молодая мать и моя надежда! Посмотри на себя – серая как картон! А почему? Потому что не жрешь, я же знаю! Сама такой была…

Лиза знала, что Елена Николаевна одинока: семейная жизнь не задалась, муж, тоже врач, ушел от нее к молодой медсестре. Детей Елена Николаевна не родила, а та, молодая, этот вопрос решила быстро и без задержек – выдала троих почти без перерыва. И куда ему было деваться?

Пережила она это не просто тяжело, а очень тяжело: говорили, что в соседней неврологии лечилась от тяжелой депрессии.

Спустя два года после предательства мужа умерла ее мать, последний близкий человек, и осталась Елена Николаевна Пылицина одна на всем белом свете.

Неформальные отношения с Лизой быстро перешли в нежную дружбу.

Елена Николаевна не скрывала, что будет готовить Лизавету, так она ее называла, на свое место.

– Но всему свое время! – говорила она. – И тебе, Лизавета, до этого еще ох как далеко!

Лиза смущалась, отмахивалась и просила прекратить подобные разговоры: ей было ужасно неловко.

Однажды, когда они вместе выгуливали Анюту, Елена Николаевна, глядя на сладко спящую в коляске девочку, с тяжелым вздохом сказала:

– Дура я, Лизавета. Жуткая дура. Надо было из детского дома ребеночка брать. А я испугалась! Ничего не боюсь, ну почти ничего, а тут – вдруг не полюблю, вдруг гены выскочат? Ведь кто сдает в приют – мы-то знаем! И все же больше всего боялась, что не смогу полюбить, это было бы самое страшное… Говорят, мужику все равно – он не носит и не рожает, а женщина любит только свое, кровное…

– Глупости! – горячо спорила Лиза. – Вот это точно глупости! Полюбили бы непременно!

И, стушевавшись, добавляла:

– Вон сколько примеров…

– Я два аборта в институте сделала, – не заметив ее смущения, продолжила Елена Николаевна. – Один на третьем курсе, второй – на четвертом. Рожать испугалась – а вдруг не справлюсь, вдруг вылечу? Мы же с Пылициным с первого курса, с третьего сентября, представляешь? Я испугалась, а он и не настаивал. Решили, что еще успеем. Главное – профессия, карьера. Мы же приезжие, жили в общаге… Это потом я маму забрала, спустя пятнадцать лет! – уже в собственную квартиру.

Она помолчала.

– Ну, в общем, сначала струсили, а потом не получилось. У меня не получилось, – грустно усмехнулась Елена Николаевна. – А у него получилось. Он хороший мужик. Жалеет меня, позванивает. Если что, говорит, обращайся. Да ладно, какой «обращайся»? Там семья, молодая жена, трое детей. Он из Краснодарского края, там вся его семья, летом детям хорошо: воздух, фрукты, до моря на машине два часа. В отпуск ездят… А я осталась совсем одна, Лизавета. Как забытая в заднице клизма, прости за медицинский юмор. А все из-за трусости и малодушия. А ты умница, Лизавета! Одна, а родила, не побоялась!

– Я на последнем курсе была, – ответила Лиза.

Хотелось поскорее закрыть эту тему.

Про Анютиного отца Елена Николаевна ни разу не спросила. Удивительного такта женщина – и удивительной доброты.

Лизе казалось, что она заменила ей Полю. Они были разными (и сравнивать нечего), но рядом снова была подруга и наставница. Родной человек.

Она смотрела на себя в зеркало: высокая, сутулая – раньше этого не было, с сероватым бескровным лицом… С невесть откуда появившимися темными подглазьями, тусклыми волосами…

– Ну и видок, – качала головой Лиза. – Несчастная и замученная тетка средних лет.

И опять в голову лезли дурацкие мысли: взяла на себя непосильное бремя, неподъемный груз… А ровесники живут совсем другой жизнью: легкой, беззаботной, ходят в кафе, кино, отдыхают на выходных, заводят романы… Лиза слышала шепот и смех коллег в ординаторской. Все понимала… и – сломя голову бежала за дочкой в ясли.

Ее главной, самой заветной мечтой был сон. Отоспаться! Спать целый день, не вставая, ни о чем не думая, – просто спать, спать, спать…

Думала о Ритке – и от злости спирало дыхание. Где сейчас эта дрянь? Впрочем, какая разница – где, с кем… Наверняка живет беззаботно и весело, и ничто ее не волнует.

Неужели так всегда и будет? Вечный бег, вечные хлопоты, вечная тревога и беспокойство? И больше никогда не будет ни покоя, ни беспричинной радости, ни беспечности, ни свободы?

А если бы… не было Анечки? Что было бы у них с Дымчиком? Было бы по-настоящему, а не так – легким сквозняком?

И сразу становилось стыдно от этих мыслей, и Лиза подходила к дочкиной кроватке, гладила ее, плакала и просила прощения.

– Я выдержу, я справлюсь. У меня все получится. Я буду хорошей матерью и хорошим врачом. Я сильная. У меня все получится, – как заклинание повторяла она.

Однажды Лизе встретилась странная, непохожая на детсадовскую, группа детей. Шли они тихо и молча, кривоватым нестройным гуськом, в одинаково серых пальто и некрасивых вязаных шапках, с одинаковыми лопатками и ведерками… Но главное – у них были другие глаза. Недетские, полные печали и страха.

И вдруг Лиза поняла: ее Анюта могла быть как эти, детдомовские, могла идти с ними рядом, держа серый совочек… И она еще жалеет себя? Печалится о своей ускользающей молодости?