Чтение онлайн

— Хороший сбор. Быстро берёт.

— Вы что туда положили?

— Честные травы. Редкий сбор, люди его не любят.

— Ещё бы. Он хуже бабы Параски.

— Неправда. Баба Параска добавляет своё. Чай выдаёт только твоё.

Велеслав смотрел в чашку так сосредоточенно, будто надеялся увидеть там способ исчезнуть.

— Не смотри так, — сказала Марья.

— Как?

— Как будто не слышал.

— Я слышал.

— Забудь.

— Не уверен, что чай позволит.

Марья открыла рот, но Велеслав неожиданно добавил:

— Ты слишком шумная, но не глупая.

Он замолчал сразу, будто нарушил древний запрет, о существовании которого сам же и забыл. В избушке стало очень тихо. Потом чашки дружно звякнули, а ступа в углу тихо подкатилась ближе на полшага.

— Даже не думай, — сказала Марья.

Ступа замерла.

— Если ещё и мебель начнёт сплетничать, я вернусь к деревенским бабкам. Там хотя бы всё предсказуемо: сначала ахают, потом сватают, потом требуют пирогов.

Ступа медленно откатилась назад, изображая полную непричастность.

Яга пила чай и сияла так, будто ей подали не напиток, а праздничное представление с хорошими местами.

— Продолжайте. У вас неплохо получается.

— У нас ничего не получается.

— Уже спорно.

— Это чай.

— Чай только дверь открывает. Вы сами из неё выходите.

Марья хотела сказать что-нибудь резкое, но язык предательски замедлился. Мысль, которую она не собиралась произносить, поднялась сама. Не вся, только край, но этого оказалось достаточно.

— Меня бесит не то, что он стоит рядом.

Велеслав поднял глаза. Марья замерла, захотела прикусить язык, но было поздно.

— А что? — мягко спросила Яга.

— Не помогайте.

Но слова уже шли.

— Меня бесит, что он не пытается доказать своё право на меня. Не тянет, не хватает, не говорит, что так надо. Просто стоит рядом и ждёт решения. Это неудобно. Злиться легче, когда тебя явно давят. Тогда всё понятно.

Велеслав ничего не сказал. И это было хуже всего. Если бы он возмутился, Марья бы огрызнулась; если бы начал оправдываться, перебила бы; если бы сказал что-нибудь высокомерное, можно было бы спокойно злиться дальше. Но он молчал. Не холодно, не равнодушно. Просто услышал и оставил её словам место.

Он наконец поставил чашку на стол.

— Я не стану доказывать право, которого у меня нет.

Марья подняла на него глаза. Он смотрел прямо, спокойно, без улыбки и без привычной каменной отстранённости.

— Тогда постарайся не испортить это редкое достоинство.

Яга довольно хмыкнула.

— Вот теперь чай пошёл как надо.

— Ещё одно слово — и я полью им вашу честную мебель.

Ступа в углу поспешно отъехала ещё дальше.

Яга поставила чашку на стол и больше не улыбалась. От этого Марье сразу стало неуютно. Весёлая, колкая Яга была понятнее. Молчаливая напоминала нож, который лежит на столе вроде бы без дела, но все всё равно знают, зачем он нужен.

Старуха подошла к маленькому мутному окну. За стеклом шевелился лес: ветки медленно качались, хотя ветра не было, тени ложились слишком густо, а где-то вдалеке каркала та самая сорока или её такая же вредная родня.

— Кто трогал венок?

— Я.

— Это понятно. Кто ещё?

Марья начала вспоминать утро по порядку. Тихон, сапоги, венок на столе, его слишком быстрый взгляд. Потом дорога через деревню. Бабы у плетня. Колодец. Пустая крынка. Светлый платок.

Агафья.

Марья медленно выпрямилась.

— Сваха.

Яга не повернулась, но Марья заметила, как чуть дрогнули её пальцы на подоконнике.

— Имя.

— Агафья.

Печь тихо треснула. Не громко, но так, будто в огне лопнула кость.

— Вы её знаете?

Яга обернулась. Лицо у неё снова стало обычным: сухим, острым, насмешливым. Слишком обычным.

— В деревнях всех знаю. Одних по делам, других по грехам.

— Это не ответ.

— Это хороший ответ. Просто тебе он не нравится.

— Она трогала венок. Сказала, что ленточка зацепилась. Я не дала ей долго копаться, но она успела коснуться травы. Ещё спрашивала про знаки, про сны, не снился ли лес, не теряла ли я чего-нибудь важного. И сказала, что судьба иногда сама за руку берёт.

Яга тихо выругалась. Почти ласково. Но чашки на столе дружно отодвинулись подальше.

— Обычная сваха могла знать старый лесной обряд? — спросил Велеслав.

— Обычная — нет. Обычная сваха знает, кто кому подходит, у кого корова лучше доится и чей сын врёт, что не пьёт. Старые круги ей без надобности.

— Тогда она не обычная, — сказала Марья.

— Или стала не обычной. Это хуже. Женщина, которая слишком долго собирает чужие судьбы, однажды может найти нитку, за которую не стоило тянуть.

Марья почувствовала, как внутри снова поднялась злость. Уже не горячая, как на поляне, а плотная, тяжёлая. Её венок. Её имя. Её жизнь. Тихон мог натворить глупостей из заботы. Но Агафья смотрела слишком спокойно, слишком ласково. Так улыбаются люди, заранее знающие, куда пойдёт чужая дорога.

— Я возвращаюсь.

— Нет, — сразу сказал Велеслав.

— Мы договаривались без приказов.

— Тогда иначе: возвращаться сейчас опасно.

— Вот видишь, можешь, когда хочешь.

Она шагнула к двери, но нить на запястье потеплела. Не потянула, не удержала, но по коже прошёл мягкий предупреждающий жар. Марья остановилась и с ненавистью посмотрела на зелёную петлю.

— Даже не начинай.

Яга взяла из связки сухую рябиновую веточку.

— Прямое обвинение сейчас бесполезно. Та, кто решилась подменить венок в старом круге, наверняка подготовилась. Она не станет стоять у колодца и каяться, потому что ты на неё сердито посмотрела. Хотя, признаю, смотришь ты убедительно.

— Я могу не только смотреть.

— Поэтому и говорю: пока не надо.

— Значит, я должна сидеть и ждать, пока эта тихая паучиха доплетёт свою паутину?

— Нет. Ты должна пройти первое испытание.

— Какая прелесть. У нас, оказывается, на все беды один ответ: испытание.

Яга бросила рябиновую веточку в огонь. Пламя вспыхнуло бело-зелёным, и в избушке стало темнее, будто весь свет собрался в печи. В пламени проступил образ: свадебный каравай на старом полотне. Только это был не обычный каравай. По золотистой корке тянулись тонкие корни; они оплетали хлеб, врастали в него, шевелились, будто живые. В центре темнел знак переплетённых ветвей.

Марья почувствовала, как у неё похолодели пальцы.