Чтение онлайн

— Это что?

Огонь погас так резко, будто его задуло изнутри.

— То, что уже начали печь без тебя.

У Марьиной избы к этому времени собрались так, будто там не беда случилась, а ярмарку без объявления открыли. Первой пришла баба Параска, за ней Ульяна, соседки, Дарёнка с пустым ведром, мальчишка с козой и староста, который сначала шёл «просто посмотреть», а потом начал поправлять пояс так важно, будто его уже назначили главным по переговорам с Лешим.

Сорока сидела на крыше и сияла от собственной значимости.

— Нить светится! Жених высокий! Невеста ругается!

— Ну всё как у людей, — всплеснула руками Параска. — Раз светится, значит, обряд серьёзный. Несерьёзное так не старается.

Староста кашлянул, желая вернуть разговор в государственное русло.

— Надо бы выяснить, положено ли деревне что-нибудь по случаю родства с лесным хозяином.

— Грибы, — немедленно сказала Параска.

— Дрова, — добавила соседка.

— Чтобы коз в чаще не пугали, — предложил мальчишка.

За дверью избы что-то грохнуло. Все замолчали.

— Тихон! — Параска шагнула к крыльцу. — Открывай!

— Нет меня, — глухо донеслось изнутри.

В избе Тихон метался между печью, сундуком и лавкой, пытаясь спрятать узелок с Марьиной ниткой, который сам же вытащил из-за печи. Зола сыпалась на пол, сушёная мята летела следом, полынь падала с полки с таким видом, будто лично пришла его наказывать. Тихон запихнул узелок в рукав, потом под жилет, потом передумал и чуть не запутался в собственной одежде.

— Не я, — шептал он полыни. — То есть я, но не специально. То есть специально, но не так.

За дверью Параска между тем уже обсуждала каравай, грибы, дрова и возможные выгоды родства с лесным хозяином. Тихон слушал, холодея всё сильнее, пока Ульяна не предложила позвать Агафью. Тогда он не выдержал:

— Не надо к Агафье!

Пауза во дворе вышла такой выразительной, что даже сорока на крыше перестала топтаться.

— А это уже интересно, — сказала Параска.

Тихон прижал узелок к груди и понял, что провалился окончательно. Если бы Марья была здесь, она бы одним взглядом разогнала весь сход, сороку сняла бы с крыши, Параске дала отвар от чрезмерного участия, а ему... ему досталось бы отдельно.

И тут во дворе стало тише. У калитки стояла Агафья — в светлом платке, с корзинкой на локте, мягкая, спокойная, будто происходящее было не хаосом, а хорошо сплетённым узором.

— Не шумите, голубушки, — сказала она ласково. — Раз судьба заговорила, надо слушать.

Параска уважительно выпрямилась, Ульяна перекрестилась, сорока довольно каркнула. А Тихон за дверью медленно сполз по косяку вниз, прижимая узелок под жилетом.

— Ой, беда, — прошептал он и впервые за всё утро понял: Марья была права. Некоторые заботы надо было сразу бить веником.

В Ягиной избушке пламя снова стало обычным: рыжим, домашним, почти невинным. Марья этой невинности не поверила.

— Значит, каравай уже пекут. Прекрасно. У меня украли венок, связали с Лешим, деревня обсуждает приданое, а теперь ещё и выпечка участвует в заговоре.

— Выпечка в таких делах часто участвует, — заметила Яга. — Люди вообще любят замешивать судьбу на тесте.

Велеслав стоял у окна. После образа каравая лицо у него стало совсем закрытым, но Марья уже понимала: чем спокойнее он выглядит, тем хуже новости.

— Первое испытание начнётся до заката, — сказала Яга.

— Конечно. Зачем откладывать безобразие на завтра, если можно испортить сегодняшний день целиком.

Яга взяла со стола тонкую лучину, провела ею по воздуху, и над столом вспыхнула маленькая зеленоватая карта — путаный узор троп, корней, мхов и светлых точек. Одна точка горела ярче других.

— Пойдёте к старой избушке на мшаном холме. До заката надо быть там.

— Опять избушка? У меня за день уже сложилось непростое отношение к вашему лесному жилью.

Избушка Яги обиженно скрипнула половицей.

— Не к тебе, — сказала Марья. — Ты хотя бы повернулась. После угрозы, но всё же.

Половица скрипнула уже тише, будто приняла извинение наполовину.

— Ночь проведёте под одной крышей, — продолжила Яга. — Избушка выпустит вас только тогда, когда признает, что вы способны находиться рядом и не разрушить её до основания.

Марья посмотрела на Велеслава, потом на Ягу.

— То есть дом будет судить, умеем ли мы уживаться?

— Да.

— Сегодня вся недвижимость против меня.

— Не вся. Моя избушка тебя почти уважает.

Снаружи курьи ноги недовольно переступили.

— Почти, — повторила Яга строже.

Велеслав наконец оторвался от окна.

— Что будет, если испытание провалить?

— Сразу настроился на худшее? Мне нравится твой боевой дух, — сказала Марья.

— Я спрашиваю о последствиях.

— Последствия будут неприятные. Связь не разорвётся, обряд сочтёт, что вы не поняли первого урока, и позовёт следующий круг свидетелей.

Марья медленно опустила корзину на лавку.

— Свидетелей мы уже слышали. Птицы, мелкая нечисть, сорока, которой я лично устрою встречу с суповой кастрюлей.

— Это были первые. Лёгкие. Любопытные. Болтливые. Если провалите испытание, лес начнёт готовить свадьбу всерьёз.

В избушке стало тихо. Даже чашки перестали ёрзать.

— Что значит «всерьёз»? — очень мрачно спросила Марья.

Яга начала загибать пальцы:

— Каравай. Песни. Кикимора.

Велеслав резко поднял голову.

— Клава?

Вот это было уже интересно. До сих пор он выдержал венок, нить, спор с грибами, деревенские слухи, Ягин чай и даже Марьины угрозы почти без потери самообладания. Но на имени Клавы его лицо изменилось.

— Она самая, — подтвердила Яга.

— Нет, — сказал Велеслав.

Слово прозвучало коротко и так твёрдо, что огонь в печи пригнулся.

— Почему по твоему лицу я понимаю, что кикимора хуже обряда? — спросила Марья.

Велеслав помолчал, явно подбирая объяснение, которое не прозвучало бы как признание поражения перед болотной нечистью.