Чтение онлайн

В зале повисло тяжелое молчание. Я смотрела на этих вечно голодных существ, и впервые за все время я почувствовала не страх, а... жалость. Они были не злодеями из сказки. Они были трагедией. Слепыми детьми пустоты, обреченными вечно искать то, чего не могли понять.

— А если... — начала я осторожно. — А если предложить им что-то другое? Не магию... а что-то иное?

Ариман посмотрел на меня с странным выражением.

— Что мы можем предложить тем, у кого никогда ничего не было? — спросил он.

Я не знала ответа. Но в глубине души что-то шептало, что ответ должен быть. Должен.

Внезапно самый большой зеркальный щит, висевший прямо напротив нас, не просто потемнел — он поглотил весь свет. В его глубине возникла, проступила та самая, знакомая мне по видениям Бездна. Та самая изначальная Пустота. Но теперь она была ближе. Гораздо ближе. Она была не просто образом — она была ощутимой, дышащей, живой.

И из ее ледяного, беззвучного нутра послышался «голос». Это был не звук, не слово, а чистая, ничем не замутненная вибрация, отозвавшаяся прямо в наших сплетенных сознаниях.

«Голод...»

Это было не описание. Это было само чувство. Всепоглощающий, вековой, ненасытный голод.

Ариман сжал мою руку так сильно, что кости затрещали. Я почувствовала, как его воля — холодная, выверенная, отточенная веками — сливается с моей, еще робкой, неумелой, но невероятно живой и упрямой. Вместе, не сговариваясь, мы сформировали наш первый, пробный ответ. Не защиту. Не атаку. Не попытку оттолкнуть. Мы послали в Пустоту образ. Не сияющий, полный жизни Элириум. Не наш зеленый, шумный мир. Мы послали ей образ угасшей, мертвой звезды. Холодного, темного, безвоздушного мира, где когда-то кипела жизнь и текли реки магии, но от которого теперь осталось лишь тихая, безвредная, почти незаметная тень.

«Не... пища...» — почти сразу же прозвучало в ответ, и в этом «голосе» послышались нотки разочарования, почти брезгливости. «Холодно... Пусто... Мертво...»

Мир перевернулся. Вновь. Но на этот раз не в грубом физическом смысле, не с грохотом рушащихся стен или треском магического поля, а с тихим, неумолимым шепотом, подкравшимся из самых потаенных недр Блэквуда. После Слияния, после того как нити наших душ сплелись в причудливый и нерасторжимый узор, я начала слышать. Слышать не только отголоски мыслей Аримана, эхо его трехсотлетнего одиночества и тоски, но и само поместье. Оно заговорило со мной на языке ощущений, образов и тихих, настойчивых голосов, что прежде были не громче биения собственного сердца.

Камни под ногами теперь не просто лежали, они повествовали. Их холодная, шершавая поверхность хранила память о веках, прошедших над ними, о леденящем дыхании бесчисленных зим и о ласковом прикосновении давно забытых солнечных лучей. Они помнили тяжесть фундамента и легкую дрожь от шагов тех, кто давно обратился в прах. Воздух в библиотеке был насыщен не только пылью и ароматом старого пергамента, но и эхом тысяч прочитанных здесь слов — тихих признаний, гневных споров, радостных открытий. Каждая книга на полке была не просто объектом, а хранителем застывших эмоций. Даже тени в углах, прежде молчаливые и безликие, обрели голос — тихий, шелестящий, полный смутных воспоминаний и невысказанных обид, словно рой ночных мотыльков, бьющихся о стекло памяти.

Именно через этот всеобщий, полифонический шепот я и услышала их. Не преднамеренно, не прилагая усилий — их голоса просто просочились в мое сознание, как вода сквозь трещину в подводной скале, холодные, резкие и чуждые общей мелодии Блэквуда.

Мы с Ариманом находились в Зеленой галерее — месте, казалось, вырванном из иного, более мягкого и доброго мира. Здесь миссис Гловер, призрачная садовница с руками, вечно пахнущими землей и травами, выращивала странные растения. Одни вторили лунному свету, другие переливались, словно капли утренней росы, третьи тихо пели, когда до них дотрагивался луч заходящего солнца, пробивавшийся сквозь застекленный, ажурный потолок. Я пыталась, как учил меня Ариман, ощутить их тихую, непохожую на нашу жизнь, уловить их радость от капель влаги, их сонное томление в ночи. Я протягивала к ним тончайшие нити своего восприятия, и они отвечали мне волной безмятежного, растительного спокойствия.

И вдруг... общий шепот Блэквуда дрогнул, исказился. В его многоголосую симфонию врезались резкие, гневные, осуждающие ноты, словно кто-то провел смычком по натянутым струнам.

Я замерла, и Ариман тут же почувствовал мое напряжение. Его рука, лежавшая поверх моей ладони, мягко сжала мои пальцы, и по нашей связи пробежала волна безмолвного вопроса.

— Что случилось? — его голос был тихим, но в нем зазвучала стальная струна готовности к опасности.

— Я... слышу, — прошептала я, закрывая глаза, чтобы отсечь все лишнее и сосредоточиться на этих новых, чужих голосах.

Они доносились из Зала Воинской Славы, что находился в самом сердце старого, нежилого крыла. Их было несколько, но один доминировал над всеми — низкий, властный, высекающий слова, будто из гранита, каждое из которых обжигало холодом.

— ...кощунство! Неслыханное кощунство! Она пожертвовала собой, отдала все, чтобы запереть эту заразу навеки, а не для того, чтобы ты водил с ней хороводы, Ариман! Ты предал ее память!

Я вздрогнула, словно от удара, и открыла глаза. Ариман стоял неподвижно, его лицо застыло, превратившись в бесстрастную маску, но в глубине золотых зрачков плеснулось что-то тяжелое, темное и до боли знакомое — вина. Та самая вина, что была его вечной спутницей.

— Каэл, — тихо, почти беззвучно произнес он, и в этом имени прозвучало столько ледяного неуважения, сколько я никогда раньше не слышала в его голосе.

Мы молча, в полном согласии, не сговариваясь, пошли на звук. Зал Воинственной Доблести, как его именовали старые хроники, был огромным, мрачным помещением. Его стены не украшали ни гобелены, ни портреты предков — их покрывали гигантские барельефы, застывшие в камне сцены великих битв и лики могучих воителей Элириума. Здесь не пахло временем, здесь пахло железом, кровью и славой, впитавшейся в самый камень. В центре зала, у подножия статуи воина с занесенным на голову врага двуручным мечом, стояла группа теней. Их формы были плотнее, четче, материальнее, чем у остальных обитателей Блэквуда. Они не просто мерцали — они стояли, как изваяния, и от них веяло холодом и несгибаемой волей. Впереди всех был он — Мастер Каэл. Высокий, прямой, как клинок, с лицом, испещренным морщинами, что казались высеченными не годами, а вечной, неумолимой суровостью. Его глаза, холодные и пронзительные, были цвета отполированной до зеркального блеска стали, и в них не было ни капли тепла.

— Ариман, — произнес Каэл, и его голос прозвучал как удар хлыста по обнаженной коже. — Ты привел сюда... это. — Он сделал короткий, отрывистый жест в мою сторону, и в этом движении было столько безраздельного презрения, что мне стало физически больно, словно лезвие коснулось горла.

— Она имеет имя, Каэл, — голос Аримана был тихим, но в нем зазвенела сталь, готовая к бою. — Алиса. И она — наша надежда. Единственная, что у нас есть.

— Надежда? — Каэл горько, беззвучно усмехнулся, и звук этот был похож на скрип надгробной плиты под ногой. — На что? На то, чтобы до конца растерять ту силу, ту чистоту воли, что с таким трудом и самопожертвованием сохранила для нас Лиана? Ты забыл свою клятву, страж. Забыл свой долг. Она запечатала Пожирателей, отдала свою жизнь, свою душу, а ты... ты играешь с ними в игры, оскверняя ее вечную память этим... этим противоестественным союзом!

Тень сомнения — штука страшная и коварная. Она не обрушивается лавиной, не бьет с размаху, сметая все на своем пути. Нет, она подкрадывается неслышно, как ночной туман в долине, окутывая все вокруг медленной, непроглядной пеленой. Она искажает привычные очертания вещей, наполняет знакомый, обжитый мир зловещими, неясными силуэтами, и ты перестаешь понимать, где реальность, а где игра твоего испуганного воображения. После той памятной стычки в Зале Воинственной Славы именно такая тень, густая и непроглядная, легла на Аримана.