Чтение онлайн

Он стал отдаленным, ушедшим в себя. Даже когда мы находились рядом, в одной комнате, даже когда наши пальцы случайно соприкасались при передаче книги или когда я чувствовала тепло его плеча рядом со своим, часть его оставалась недосягаемой. Он отступал в какую-то глубь самого себя, в цитадель, выстроенную за триста лет одиночества и вины, и дверь в эту цитадель теперь была наглухо закрыта. Наши занятия продолжались, но изящного танца двух душ, что начал было складываться, не осталось и следа. Теперь это напоминало отчаянные попытки двух людей, стоящих на разных, стремительно расходящихся льдинах, перекричать рев водопада и шум ледяной воды.

— Сконцентрируйся, Алиса, — говорил он, глядя куда-то в пространство позади меня, в то время как я, стиснув зубы, пыталась удержать в воздухе сияющую сферу чистой энергии. Шар дрожал, по его поверхности бегали злые, рвущиеся наружу искры. — Воля должна быть единой. Нераздельной. Как клинок, что не знает сомнений.

— Моя воля едина, — срывалось у меня, и я сама слышала в своем голосе вызов и надлом. — А твоя? Твоя разрывается на части, Ариман. Я это чувствую каждой клеткой! Ты сам не знаешь, чего хочешь!

Он отводил взгляд, и в глубине его золотых глаз, словно на дне старинного колодца, я видела ту самую, трехсотлетнюю тяжесть, что вновь обрушилась на его плечи с удвоенной, сокрушительной силой. Тяжесть долга, данного не только ордену, но и мертвой женщине. Тяжесть памяти, что из утешения превратилась в оковы. Тяжесть призрака Лианы, что снова встал между нами, но на этот раз не как светлый образ, вдохновляющий на подвиг, а как безмолвный судия, как вечное обвинение в предательстве.

Как-то вечером мы сидели в библиотеке. Тишина здесь была особой, густой и звучной, наполненной дыханием тысяч фолиантов. Я пыталась вникнуть в сложные построения древнего трактата о природе реальности, но буквы расплывались перед глазами, складываясь в знакомые, надменные черты лица Мастера Каэла. Ариман стоял у камина, в котором, как и всегда в Блэквуде, не горел огонь, а лишь мерцали холодные, изумрудные огоньки магических энергий. Он был неподвижен, как и сам темный, отполированный временем камин, и казалось, тень от него стала лишь гуще и неотделимее от его существа.

— Он был прав, — тихо произнес он, не поворачиваясь, и слова его упали в тишину, как камни в черную воду. — Каэл. Я... я, возможно, совершил роковую ошибку.

Мое сердце провалилось куда-то в бездну, оставив в груди ледяную пустоту.

— В чем? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло и неестественно громко. — В том, что не желаешь видеть меня на том же жертвенном алтаре? В том, что ищешь способ спасти всех, а не просто повторить прошлое?

— В том, что позволил чувствам ослепить разум! — он резко обернулся, и в его глазах пылал тот самый, знакомый по нашим первым встречам холодный огонь отречения, но на этот раз он был обращен внутрь, выжигая его самого. — Я — страж. Последний страж Элириума в этом месте. Мой долг, моя единственная цель — защищать, сохранять, быть щитом. А не... не предаваться мечтам. Не искать утешения. Лиана отдала все — свою жизнь, свою любовь, свое будущее, чтобы дать нам этот шанс. А я... я пытаюсь хитрить с судьбой. Сохранить и мир, и... тебя. Это не жертвенность. Это эгоизм! Чистейший, позорный эгоизм, прикрытый благими намерениями!

Я вскочила с кресла, и тяжелый фолиант с глухим стуком рухнул на каменный пол, разлетевшись веером пожелтевших страниц.

— Так что же, по-твоему, является верным путем? — закричала я, и в голосе моем, помимо гнева и обиды, зазвенели слезы отчаяния. — Принести меня в жертву на том же самом алтаре? Перерезать горло во имя великой цели, как ягненка? Стать новой Лианой? Потому что я недостаточно на нее похожа? Потому что я всего лишь бледная, недостойная тень, узурпировавшая место в твоем сердце, которое по праву принадлежит только ей?

Он смотрел на меня, и по его лицу, обычно столь бесстрастному, пробежала тень настоящей, почти физической боли.

— Я не говорил, что ты тень, Алиса. Ты... ты другая. Ты живая. Слишком живая, полная гнева, страха, сомнений и... надежды. И в этом твоя сила, твоя уникальность. И в этом же... твоя уязвимость. Я боюсь, что не смогу защитить эту жизнь в тебе. Что моя привязанность, моя слабость к тебе, погубит все, что я должен был хранить. Все, что она сберегла ценой своей гибели.

— А я боюсь, — прошептала я, подходя к нему вплотную и заглядывая в его глаза, пытаясь найти в их золотой глубине хоть крупицу той веры, что была у нас раньше, — что ты никогда не увидишь во мне меня. Просто Алису. Со всеми ее недостатками и страхами. А не ключ к великой тайне. Не сосуд для чужой силы. И уж точно не бледную замену той, кого ты любил и потерял. Мне не нужна твоя верность, принесенная из прошлого, как надгробный камень, Ариман. Мне нужна... твоя вера. Вера в наше общее, пусть и хрупкое, будущее. Но если ты сам в него не веришь, если ты сам уже похоронил его в угоду призракам...

Я не смогла договорить. Слова, острые и тяжелые, застряли у меня в горле, грозя прорваться рыданием. Мы стояли друг против друга в огромной, безмолвной библиотеке, где в воздухе витали тени давно произнесенных слов, и между нами зияла та самая пропасть, что оказалась куда страшнее любой магической бездны, — пропасть из сомнений, взаимных упреков, страха и неподъемного груза вины, растянувшейся на три столетия. Шепот Блэквуда вокруг, прежде бывший для меня утешением, теперь звучал как злобный, насмешливый хор, как голоса древних стенаний, твердивших, что наш союз был обречен с самого начала, что это всего лишь жестокая игра в чувства, которая закончится так же трагично, как и все в этом проклятом, застывшем во времени поместье.

Тишина, воцарившаяся после нашего разрыва, была иного порядка, нежели тишина библиотек или уединенных залов Блэквуда. Та была насыщенной, плодотворной, полной скрытых смыслов и шепота ушедших эпох. Эта же — была мертвой. Она не питала, а истощала, высасывая из пространства все краски и звуки, оставляя после себя лишь выжженную, безвоздушную пустоту. Мы с Ариманом превратились в два одиноких спутника, вращающихся вокруг общего центра тяжести — нашей невысказанной боли и взаимных упреков, — но при этом разведенных на недосягаемое расстояние ледяным вакуумом непонимания.

Блэквуд, всегда чутко откликавшийся на внутреннее состояние своих обитателей, преобразился. Воздух в бесконечных коридорах стал густым и тягучим, им было трудно дышать, каждый вдох требовал усилия, словно легкие наполнялись не кислородом, а мелкодисперсной свинцовой пылью. Тени, обычно лениво перетекающие по стенам, теперь сбивались в беспокойные, шепчущиеся клубки, их бесформенные очертания на мгновения складывались в искаженные маски тоски и тревоги. Даже миссис Гловер, эта незыблемая скала домашнего уклада, ходила с нахмуренным, озабоченным лбом, а ее молчаливый, тяжелый взгляд, скользя по нам с Ариманом, когда мы по воле случая оказывались в одной комнате, выражал безмолвное, но оттого не менее красноречивое осуждение. Казалось, само поместье, через наше Слияние ставшее частью меня, теперь страдало от этой духовной трещины, прошедшей по самому его сердцу.

Именно в этой гнетущей, наэлектризованной атмосфере всеобщего предчувствия и появились Они. Сначала это были лишь мимолетные, неуловимые видения на самой периферии зрения — проблеск знакомого шелка цвета морской волны в зеркальной поверхности полированного стола, мелькнувшее в арочном проеме отражение с высоко убранными в сложную прическу волосами, уловившийся краем слуха шелест платья, которого никто не носил. Я списывала это на накопившуюся усталость, на напряжение, на игру расшатанных нервов и причудливого восприятия Блэквуда. Но однажды вечером, когда я сидела одна в своей комнате, уставившись на портрет Лианы, пытаясь силой воли разгадать загадку этой женщины, воздух передо мной задрожал и сгустился.

Она возникла не сразу, не материализовалась из ниоткуда, а словно проявилась на негативе, постепенно набирая плотность и ясность из самого света, исходящего от холодных магических огней в камине. Платье, точь-в-точь повторяющее портретное, прическа, каждая черта прекрасного, одухотворенного лица — все было скопировано с пугающей точностью. Но в ее глазах, этих бездонных озерах, с которых была списана копия, не было ни спокойной уверенности оригинала, ни той пронзительной печали, что я иногда угадывала в ее взгляде. Они пылали холодным, нечеловеческим, стальным огнем, а улыбка на идеально очерченных губах была столь же прекрасной, сколь и пугающей в своей абсолютной, бездушной правильности, лишенной малейшего намека на тепло или живую эмоцию.