Чтение онлайн

Правда, которую мы вынесли из сырого мрака подземных архивов, была не просто знанием. Она была живой, дышащей субстанцией, ядовитым туманом, что навсегда изменил атмосферу Блэквуда. Он висел в воздухе каждодневным укором, пропитывал собой стены, впитывался в ковры, отравлял вкус самой простой пищи. Теперь, проходя по сияющим галереям, я видела не великолепие, а его цену. Мерцание кристаллов в канделябрах было отсветом угасших звезд в иных мирах. Изумрудная зелень мхов в Северной галерее казалась бледной копией буйной растительности планет, обращенных в прах. Призрачная музыка, что иногда доносилась из заброшенных покоев, звучала как реквием по загубленным цивилизациям. Мы ходили по дворцу, возведенному на костях, дышали воздухом, отнятым у других легких, и самое ужасное заключалось в полном нашем одиночестве с этим знанием. Кому мы могли рассказать? Кто из этих теней, цепляющихся за прошлое, согласился бы признать, что основа их существования, наследие, за которое они отдали свои жизни и смерти, является чудовищным, беспрецедентным преступлением против самого мироздания? Их вера была крепче гранита, и правда, способная разрушить ее, была для них хуже любой лжи.

Мастер Каэл и его консерваторы, казалось, почуяли смятение, исходившее от нас густыми, почти осязаемыми волнами. Их взгляды, встречающиеся с нами в бесконечных коридорах, стали еще более жесткими, подозрительными и, что хуже всего, — уверенными в своей правоте. Они интерпретировали нашу подавленность, наши молчаливые совещания и тяжелые вздохи как признак слабости, как окончательное крушение наших «опасных иллюзий». Для них мы были еретиками, заигравшимися с запретным огнем и опалившими крылья. Они не знали, что мы нашли не просто огонь, а целое пылающее подземелье, готовое поглотить фундамент всего их мира.

Однажды вечером Каэл явился к нам в библиотеку без приглашения, словно призрак былого порядка. Его теневая форма в этот раз была необычайно плотной, почти материальной; от него исходило леденящее сияние несгибаемой уверенности, и сам воздух становился колючим, как иней. — Вы колеблетесь, — заявил он без предисловий, его стальные глаза, лишенные век, буравили сначала Аримана, потом меня, выискивая слабину. — Я чувствую это. Чувство долга, вбитое в тебя за столетия службы, берет верх над твоими... сентиментальными фантазиями. И это хорошо. Но сами по себе колебания в час бури смертельно опасны. Пора прекратить это шутовство. Пора действовать.

Ариман медленно, с невыразимой усталостью поднял на него взгляд. В его золотых глазах не было ни страха, ни гнева, которые мог бы ожидать Каэл, — лишь бесконечная, всепоглощающая усталость, тяжесть знания, которое он не мог разделить.

— Действовать, Каэл? — его голос прозвучал приглушенно, словно доносясь из глубокого колодца. — Как именно? Ты требуешь действий, но сам не знаешь, что собираешься разрушить. Ты идешь с факелом в пороховой склеп, уверенный, что несешь свет.

— Я знаю, что должен защитить! — вспылил старый воин, и его голос прогремел, заставив содрогнуться хрустальные фигурки на каминной полке. — Защитить наследие Лианы от окончательного распада! От того хаоса, что ты сам и принес в эти стены! Ваши переговоры с Тьмой, ваши попытки «договориться» лишь ускорили процесс. Эти «Тени», что бродят по залам, шепчут свои кощунственные речи — это прямое следствие вашего легкомыслия! Мы не можем больше ждать, пока вы оба одумаетесь или... будете поглощены той силой, с которой так наивно пытаетесь заигрывать.

Я попыталась вставить слово, найти хоть какие-то осторожные, не ранящие формулировки, чтобы хоть как-то предостеречь его, намекнуть на страшную правду, но Каэл, не глядя на меня, отрезал: — Молчи, дитя. Твое место не здесь, не в совете воинов, решающих судьбы миров. Твое место... — его взгляд, холодный и острый как бритва, скользнул по мне с безразличным презрением, — ...там, в той маленькой, серой реальности, откуда ты пришла. Ты — инструмент. Неудачно примененный.

Ариман резко выпрямился во весь свой рост, и по нашей связи, и без того натянутой как струна, ударила волна такого яростного, животного, защитного гнева, что у меня перехватило дыхание. Казалось, сама комната на мгновение потемнела от этой вспышки.

— Ее место там, где она сама решит, Каэл. И если ты еще раз посмеешь указывать ей, говорить с ней таким тоном...

— Что? — старый Строитель язвительно, беззвучно усмехнулся, и эта усмешка была похожа на скрип надгробного камня. — Что ты сделаешь, страж? Восстанешь против своих? Поднимешь руку на тех, с кем столетия стоял плечом к плечу? Ради нее? Ради этой девчонки, что затуманила твой разум? Мои люди уже готовятся. Мы не будем больше ждать. Мы восстановим Печать Лианы так, как это и должно было быть сделано изначально — не переговорами, а силой чистой, несгибаемой воли, для которой Элириум и был создан! Мы очистим его огнем, выжжем эту заразу! И если вы посмеете помешать... — он не договорил, но невысказанная угроза повисла в воздухе библиотеки, тяжелая, зловещая и недвусмысленная, пахнущая сталью и пеплом.

После его ухода в комнате воцарилась гробовая, давящая тишина, куда более громкая, чем любой крик. Ариман опустился в кресло, сжимая виски пальцами, его плечи снова ссутулились под невыносимой тяжестью. — Они не послушают, — прошептал он, и в его голосе не было никакой надежды. — Они не поверят нам. Они не могут. Для их мира, для их веры, наша правда — это яд. Для них мы либо еретики, либо предатели, либо безумцы. Любой из этих вариантов оправдывает наши устранение.

— Мы должны остановить их, — сказала я, и собственный голос показался мне чужим, но твердым. Я чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки от осознания неизбежного. — Они не знают, что творят. Они не врачи, вскрывающие рану. Они слепцы с ножами, которые разрежут ее, даже не подозревая, что под струпом — гангрена, способная отравить все вокруг.

Они провели ритуал в Круге Забвения — древнем святилище в самых потаенных, нежилых недрах Блэквуда, месте, где когда-то медитировали первые Строители, стремящиеся постичь природу небытия. Мы узнали об этом слишком поздно, когда из глубины поместья, сквозь толщи камня и веков, донесся нарастающий, низкочастотный, звенящий гул. Он был похож не на звук, а на вибрацию, разрывающую саму ткань реальности. Стены задрожали, с картин посыпалась потрескавшаяся краска, с арочных потолков зазвенели, падая и разбиваясь, хрустальные подвески люстр. Это был звук рвущихся уз, последних опор.

Мы бросились туда, в подземелья, по лестницам, которые вибрировали под ногами как живые. Но путь нам преградила ослепительная, искрящаяся стена чистого силового поля, воздвигнутая консерваторами на подступах к святилищу. Она была не просто барьером; она была воплощением их коллективной воли — непроницаемой, догматичной, слепой. Ариман, не раздумывая, ринулся на нее, и мощный энергетический разряд, густой и тяжелый, как удар молота, отшвырнул его назад, как щепку. Он рухнул на каменные плиты, и я услышала его сдавленный стон.

Через мерцающую, переливающуюся стену света, искажающую очертания, мы видели их. Десятки теней, самых сильных и преданных из последователей Каэла, выстроились в сложный, многоуровневый геометрический круг. Их формы сияли ослепительным, яростным, почти белым светом, сливаясь в единый, ревущий поток чистой, необузданной, ничем не сдерживаемой воли. Они не просили, не взывали, не договаривались с силами, хранимыми Печатью. Они приказывали реальности, силой вырывая у нее то, что, как они слепо верили, им принадлежало по праву наследия и жертвы.

— Остановитесь! — закричал Ариман, опускаясь на колени; его лицо было искажено болью и отчаянием. Он снова ударил кулаком по барьеру, и от точки удара побежали багровые молнии. — Вы не понимаете! Печать не просто так мутировала! Она не сломана — она заражена! Вы лезете в рану грязными руками!

Но его слова, его отчаянные предупреждения тонули в оглушительном, всепоглощающем реве собираемой ими мощи. Они были глухи ко всему, кроме зова своей фанатичной веры. Каэл, стоя в самом эпицентре бури, с воздетыми к сводам руками, был похож на библейского пророка, ведущего свой народ к погибели, которую он с гордостью принимает за спасение. Его фигура была ядром этого светового смерча, и в его осанке читалась непоколебимая уверенность.