Чтение онлайн

— Дитя мое, — произнесла она, и ее голос был похож на голос Лианы, знакомый мне по отголоскам памяти Аримана, но в нем слышался металлический, шипящий призвук, словно кто-то провел смычком по натянутой струне расстроенного инструмента. — Зачем ты борешься? Зачем цепляешься за эту бренную, уродливую, тленную форму? Она — источник всей твоей боли.

Я онемела, не в силах пошевелиться, чувствуя, как ледяной холод, исходящий от видения, разливается по моим жилам, сковывая мышцы и замораживая дыхание в груди.

— Я... не твое дитя, — с трудом выдохнула я, заставляя свои оцепеневшие губы шевельнуться. — И ты — не она.

— Кровь моя течет в тебе, — ее улыбка стала шире, неестественно, пугающе широкой, обнажая слишком ровный ряд белых зубов. — А значит, и моя воля. Мои прозрения. Я видела дальше всех. Видела, что сила, что борьба, что сама жизнь — лишь оковы, надетые на дух. Истинная свобода — в отказе. В растворении. В слиянии с изначальной, великой Пустотой, что была до всего и что будет после. Стань мной. Стань частью великого Ничто, что будет существовать вечно, не зная ни боли, ни потерь, ни этой мучительной тяжести бытия.

В дверь постучали — негромко, но настойчиво, — и видение дрогнуло, его контуры поплыли, как отражение в замутившейся воде. В комнату, не дожидаясь ответа, вошел Ариман. Он замер на пороге, и на его лице, обрамленном темными волосами, я увидела не удивление, не шок, а горькое, тягостное, изможденное узнавание. Он видел это прежде. Возможно, не раз.

— Уходи, — сказал он призраку, и его голос был тихим, приглушенным, но полным такой невыразимой, копившейся веками усталости, что у меня сжалось сердце. — Ты — не она. Ты — пародия. Искажение.

— Я — то, во что она превратилась, — парировала тень, медленно, с невозмутимым спокойствием поворачивая к нему свое прекрасное, бездушное лицо. — Я — ее окончательное прозрение. Ее апофеоз. Она потратила всю свою жизнь, все свои силы, пытаясь бороться, пытаясь сохранить, отгородить, запереть. Но в самый последний миг, на самой грани между бытием и небытием, она наконец поняла: нельзя запечатать океан в стакане. Нельзя победить прилив, выстроив на его пути стену из песка. Можно лишь стать самим океаном. Присоединяйся к нам, Ариман. Забудь эту хрупкую, временную, так легко рвущуюся плоть. Забудь боль. Забудь любовь. Забудь саму память. Мы будем вечными. Мы будем свободными. Свободными от всего.

Отчаяние, как известно, — плохой и крайне ненадежный советчик, его суждения замутнены болью и страхом. Но при этом оно — превосходный, не знающий усталости двигатель, способный заставить действовать даже тогда, когда разум в параличе, а воля разбита. После визита «Тени Лианы» все наши личные размолвки, вся паутина взаимных обид и сомнений мгновенно превратилась в прах перед лицом общего, куда более страшного и абсолютно непостижимого врага. Нас объединила не просто угроза, а необходимость понять саму природу болезни, разъедавшей самую память о Лиане, превращавшей ее светлый образ в бездушного пророка небытия. Нам нужны были ответы, и найти их требовалось быстрее, чем эта зараза расползется по всему Блэквуду, а возможно, и дальше.

Мы отправились в самое сердце Блэквуда, в его сокровенное, тщательно оберегаемое нутро — в Запретные архивы, расположенные так глубоко под фундаментом поместья, что, казалось, они упирались в самые основы мироздания. Даже Ариман, проживший в этих стенах триста лет, бывал здесь считанные разы, и каждый его визит, как он позже признался, оставлял после себя шрам на восприятии. Миссис Гловер, провожая нас к потаенной двери, скрытой за подвижной секцией стены в ее же собственном цветущем атриуме, вручила нам массивный ключ из черного, неполированного металла, холодного на ощупь даже в тепле оранжереи. Она не произнесла длинных речей, лишь смотрела на нас своими проницательными, печальными глазами и сказала всего две фразы, от которых по спине пробежал ледяной холод: «Там хранятся знания, ради обладания которыми лучше было бы оставаться невеждами до скончания веков. Будьте осторожны. Не все истины созданы для того, чтобы их выносили на свет».

Спуск казался бесконечным, выпадающим из привычного течения времени. Винтовая лестница, вырубленная из грубого, неотшлифованного камня, уходила вниз, в кромешную, абсолютную тьму, которая вскоре начала приобретать физические качества — она была густой, вязкой, ее можно было почти ощутить кожей. Воздух с каждым витком становился все тяжелее, пах не просто сыростью и пылью веков, а чем-то иным — остывшим пеплом великих пожарищ, озоном после магических разрядов чудовищной силы и сладковатым, тошнотворным душком тлена. В ушах зазвенел высокий, неумолчный звон, давление изменилось, и я почувствовала, как мои барабанные перепонки вдавились внутрь. Наконец, когда казалось, что мы прошли сквозь всю толщу земной коры, мы оказались перед массивной дверью из темного, почти черного дерева, испещренной такими сложными и древними рунами, что глаза разбегались, не в силах уловить их логику; линии складывались в узоры, которые хотелось немедленно забыть, настолько они противоречили привычной геометрии.

Ключ с громким, скрежещущим, многообещающе зловещим звуком, словно его не поворачивали со дня создания мира, повернулся в замке. Дверь со скрипом, словно нехотя, отворилась внутрь, и нас окутало плотное, удушающее облако древней пыли, пахнущей временем, превратившимся в порошок.

Помещение за дверью не было похоже ни на библиотеку, ни на сокровищницу. Это был гигантский, мрачный склеп знаний, мавзолей для истин, которые должны были умереть вместе с теми, кто их породил. Стеллажи здесь были высечены прямо из скального основания, а вместо книг на них покоились странные артефакты памяти: крупные, идеально прозрачные кристаллы, испещренные изнутри светящимися, словно живыми, письменами; свитки из материала, напоминавшего кожу, но слишком прочного, упругого и неестественно холодного; и странные металлические пластины тусклого, матового отлива, на поверхности которых плавали, переливались и менялись сложные, гипнотические узоры, слагающиеся в карты, схемы и тексты.

Мы молча, без лишних слов, принялись за работу, движимые одним порывом. Ариман, обладая знанием мертвых языков и шифров Элириума, погрузился в чтение кристаллов, прикасаясь к ним пальцами и вглядываясь в их пульсирующую сердцевину. Я же, не имея его академических познаний, но все больше доверяя своей пробудившейся интуиции, своему слиянию с Блэквудом, перебирала свитки и пластины, не столько читая, сколько ощущая их, пытаясь уловить общие вибрации, скрытые смыслы, эмоциональный отклик, вложенный в них создателями.

Часы слились в одно непрерывное, напряженное, лишенное всяких ориентиров полотно. Мы не разговаривали, изредка обмениваясь лишь короткими, отрывистыми фразами, обрывками мыслей. И по мере того как мы погружались в древние тексты, в эти сухие, бесстрастные отчеты, перед нами начала вырисовываться картина, столь чудовищная, столь античеловечная в своей сути, что поначалу наш разум отказывался ее принимать, выстраивая баррикады из неверия.

Это были не летописи великих свершений, не поэмы о подвигах и не философские трактаты. Это был технический отчет о... грандиозном, многовековом проекте. О создании. О строительстве. И в этих отчетах, написанных клиническим, лишенным каких бы то ни было эмоций языком первых Строителей Элириума, не было ни поэзии, ни восхищения, ни трепета. Были лишь расчеты. Магические формулы. Энергетические балансы. Графики. И одно и то же, кочующее из документа в документ, леденящее душу слово — «стабилизация».

— Смотри, — наконец прошептал Ариман, и его лицо в призрачном, мерцающем свете кристалла было бледным как саван. Он указал на строки, плавающие внутри прозрачного камня, словно узоры в льдине. — «Для поддержания когерентности энергетического поля Элириума на заданном уровне сияния требуются внешние, возобновляемые источники. Каналы стабилизации проложены к мирам-донорам 7, 8 и 9 сектора Великой Паутины... Побочные эффекты: постепенная деградация биосфер и магического потенциала доноров признана статистически незначительной и допустимой в рамках достижения целевых показателей...»