Чтение онлайн

Человеческая жизнь странная штука. Ты можешь быть живой и чувствовать себя мёртвой. Я уже собиралась попросить у бармена воды (или портала домой, вдруг есть в меню?), как вдруг… Голос. Тонкий. Тягучий. До боли знакомый. Как ниточка, которая зацепила сердце и потянула.

— Какая встреча, Мира.

Я застыла. Мир вокруг замедлился. Свет стал слишком ярким. Музыка слишком громкой. Воздух слишком плотным. Я повернулась. И сердце провалилось вниз, как лифт, у которого оборвался трос. Алена. Стояла прямо передо мной. Та самая. Ведьма, невеста, причина половины катастроф моего недавнего существования.

Но сейчас… она была другой. Без магии. Без надменной короны. Без ледяной уверенности. В коротком чёрном платье. С распущенными волосами. И с глазами, в которых была усталость. Человеческая. Грустная.

Она улыбнулась странно, почти виновато.

— Давно не виделись.

А я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Потому что именно тот человек, от которого я бежала через миры, стоял сейчас на расстоянии одного коктейля от меня в ночном клубе, под самым глупым ремиксом на популярный трек, где я меньше всего ожидала столкнуться с эхо той жизни, которую покинула.

И, конечно же, это должно было случиться. Потому что я — это я. И моя судьба — иметь встречи уровня “катастрофа” под танцевальный бит.

Кощей

Мир Кощея рушился. Не пафосно, не эпично, не под музыку оркестра. А по-настоящему страшно, как рушатся только те миры, которые держались на одном человеке, решившем перестать быть камнем.

Трещины ползли по земле, как морщины по слишком долгой жизни. Горы дрожали. Воздух рвался между льдом и огнём, не зная, что выбирать.

Даже драконы, суровые, величественные, презирающие всё живое, застыли на своих уступах. Почти смиренно. Почти молитвенно. Потому что даже они чувствовали: Владыка перестал быть Владыкой.

А во дворце… Если бы хаос мог писать автобиографию, он писал бы о сегодняшнем дне.

Слуги бежали. Духи плакали, ударяясь о стены. Метлы ссорились. Картины пытались сползти вниз, чтобы не видеть происходящего. А стены… стены стонали, как живые.

Магия, ещё вчера послушная, стройная, подчинённая, теперь вырывалась наружу, как зверь, сорвавшийся с цепи. И в эпицентре всего этого стоял он. Кощей. Не легенда. Не бессмертный. Не холодный правитель, которого знали веками. А человек. С живым, яростным, пылающим сердцем, тем самым, которое никогда не должно было проснуться.

Он стоял на снегу, а под его ногами снег таял, снова замерзал, и снова таял — циклом безумия, подчинённым только его эмоциям. Руки дрожали. Губы были сжаты до белизны. С каждым вдохом мороз. С каждым выдохом огонь.

Боль внутри него рождала метели. Злость прожигала стены. Тоска превращала воздух в ледяной яд, от которого духи падали на пол и закрывали лица. И никто не смел подойти. Никто.

Слишком страшно. Слишком опасно. Слишком… человечески. Кроме троих. Троих, которые знали его лучше всех. Троих, которым он позволил остаться рядом, ещё когда думал, что сердце ему не нужно.

Баба-Яга — бледная, но упрямая, сжимавшая в руках амулеты, которые уже начали плавиться. Леший — огромный, взъерошенный, зелёный от ярости и страха, потому что “мальчишка с сердцем” звучало для него как кошмарная шутка природы.

И Петрушка — маленький домовой, у которого от страха дрожали уши, но который всё равно держался за треснувший кувшин с “успокаивающим отваром”, так, будто это могло помочь бессмертному, сходящему с ума.

И трое думали как помочь. Прямо в центре бури. Потому что больше некому. Потому что хоть кто-то должен попытаться. Потому что, как сказала Яга:

— Если мы его сейчас не удержим, миры сложатся, как сломанная гармошка.

Слова Яги прозвучали так просто, будто она объявила планы на ужин, а не начало экспедиции в самое сердце разлома. Но в их простоте была сталь, та, что куётся не ударами молота, а необходимостью.

Яга встала. Амулет в её руках похрустывал, словно старый орех — треск, проверка прочности. Она расправила платок, на котором уже не хватало ни одного узелка счастья, и посмотрела на Лешего так, как бабки в деревне смотрят на ненадежного зятя: строго, но с надеждой.

Леший кашлянул, отряхнул иней с бороды и прислушался к коре деревьев. Для него след не знак, не запах, а слово: дерево шепнуло, куст пробормотал, камень застонал. Он натянул плащ до глаз и, небрежно ударив посохом, пробормотал:

— Если она ушла в мир людей, там нет ни холода, ни привычной магии. Там шум, пыль и кофе. След будет утончен, как след от ножки стакана на столе. Но он есть.

Петрушка, который всё это время стоял как вкопанный, внезапно расправил плечи и засуетился. Маленькие лапы топали о камень, глаза бегали, как спички, и в голосе его впервые за много лет прозвучала не шутка, а план действий.

— Значит, нам нужны вещи, — объявил он. — Карты, амулеты, зелье притяжения и… тщательная маскировка. В человеческом мире домовым не доверяют, зато там ценят кофе и плохие шутки. Я могу быть незаметным. Наверное.

Яга фыркнула, но не рассердилась:

— Берём всё. И не привередничаем. Я варю «неспокойный отвар» — он тянет нитки судьбы. Леший — ты послушай корни, они расскажут, в какую сторону нить унесли её. Петрушка — ты будешь наш глаз и ухо среди людей. И запомните: не паникуем. Кощей уязвим не магией — им самим. Надо попасть к нему прежде, чем он окончательно сломает остатки порядка.

Леший усмехнулся, и в этом усмешке было что-то от лесного хохота:

— Я слышал, как деревья шептали о её запахе. Тёплый. Горький. Как кофе. Они сказали: «Идёт туда, где солнце греет не холодом, а проводами». Значит, начнём с порталов, а там по её следам в город.

Петрушка уже перетасовывал карманы, вытаскивая всякие полезные и полуполезные штуки: крошечные карты, свёрток с сушёными травами, странный свисток (на случай, если захочется свистнуть так, чтобы все люди поверили, будто это просто новый тренд), и, к изумлению, маленькую термокружку, наполненную чем-то, что он называл «моральным эликсиром» — на всякий случай, если кто-нибудь устанет морально.

— Идём через окна, — решила Яга. — Двери сейчас перегружены эмоциями и рвутся со скрипом. Окна — путь быстрый и грязный. Через них магия выходит наружу быстрее, чем по протоколу.

Они шагнули. Я стояла и смотрела, как три фигуры — ведьма с котелком, лесной гигант и маленький домовой с термокружкой — уходили в коридоры, где стены плакали инеем. Их шаги были разными: один тихий, другой как дробь прибоя, третий с нервным тарахтением, будто он бежит от собственной тревоги. Но вместе они казались странным, неудержимым механизмом, комментарием к вселенной: если взрослые не подойдут, придут те, кто умеет слушать сердце.