Чтение онлайн

– Вот, - сказала Дина.
– Кот тоже за.

– Кот всегда за разумные вещи, - сказала я.

Громов посмотрел на Барсика.

– Он охраняет ключ.

– Он охраняет источник внимания, - возразила я.

Марта посмотрела на нас всех и коротко сказала:

– У вас двадцать четыре часа.

И этого оказалось достаточно, чтобы дом снова стал штабом.

Не убежищем. Не клеткой. Не архивом.

Домом, который готовился не дать чужим детям проснуться в одиночестве.

Глава 15. Чужой браслет

Двадцать четыре часа - это, конечно, гораздо лучше семнадцати минут. На бумаге. В реальности же двадцать четыре часа до того, как неизвестная женщина с голосом заботливой воспитательницы и повадками человека, который всю жизнь прятал детей в чужие судьбы, снова получит возможность трогать «тихие семьи», были не временем, а очередным видом пытки. Семнадцать минут хотя бы заставляют бежать, не думая. Двадцать четыре часа дают роскошь думать, а вместе с ней - роскошь представлять всё плохое, что может случиться, если ты подумаешь недостаточно быстро. И я, честно говоря, начинала скучать по тем временам, когда главной угрозой моему психическому состоянию была Маргарита Павловна с фразой «Светлова, зайдите после обеда».

Теперь Маргарита Павловна была уже не просто начальницей с цепочкой для очков и талантом превращать любой рабочий день в административное наказание. Теперь она была человеком, который подписал мой маршрут в «Северный контур», знал о парной вероятности, боялся за сына, уничтожил часть документов и всё же дал показания, когда этого сына вывели из-под угрозы. Это была очень неудобная форма вины. Не красивая, не чёрная, не такая, в которую можно ткнуть пальцем и сказать: вот зло, вот там, в углу, сожгите его вместе с папками. Нет, она была серой, служебной, человеческой. Сын, страх, приказ Виктора, подпись, надежда, что я окажусь слишком шумной, чтобы погибнуть. От таких объяснений хотелось не простить, а вымыть руки. Желательно с мылом, солью Марты и чем-нибудь ещё, что снимает с кожи чужие оправдания.

Дом стаи после принятого особого мнения жил на повышенной частоте. Это было заметно даже без всяких браслетов, контуров и новых чувств, которые, по моему мнению, мне вообще никто не имел права выдавать без инструкции. В стенах стоял низкий гул - не тревога, не нападение, а готовность. По коридорам ходили люди, которых я уже различала не только по лицам, но и по шагам: Лука быстрый, чуть пружинистый, будто даже в походке у него лежит отвёртка; Орлов ровный, тяжёлый, служебный; Савельев раздражённый настолько профессионально, что это слышалось в стуке его каблуков; Марта вообще не ходила, а возникала, как совесть с подносом еды; Павел Игоревич передвигался между гостиной и малым кабинетом с планшетом в руках, словно боялся, что если выпустит его из пальцев, закон снова перейдёт на сторону чудовищ. Барсик занимал стратегические точки: сначала стол, потом кресло у камина, потом подоконник, потом стул рядом с Диной, потому что, видимо, считал её временно нуждающейся в контроле.

Дина сидела в гостиной на диване, поджав ноги, с кружкой чая в руках. Выглядела она лучше, чем час назад, что на нашем языке означало: уже не такая белая, как бумага из архивного дела, и почти способна шутить не из чистой паники. Метка на её запястье после особого мнения побледнела, но не исчезла. Серый тонкий след под кожей был похож на браслет, который кто-то нарисовал изнутри. Не полный обруч, не железо, не то, что можно поддеть ножом и снять, а чужая линия в теле. Временный следящий браслет, только без браслета. Очень удобно для тех, кто не любит оставлять улики на поверхности.

Я смотрела на эту линию и чувствовала, как злость снова становится простой. Это было почти облегчением. С отцом всё было сложно. С Маргаритой сложно. С Громовым вообще отдельная преступная территория сложности, требующая карт, ограждений и предупреждающих табличек. А вот с человеком, который поставил моей подруге метку и отпустил её как живой маяк, всё было ясно. Его хотелось найти и объяснить, что люди не посылки, не каналы, не заготовки, не «подходящие носители». Желательно объяснить словами. Если не поймёт - степлер Семёнова лежал на тумбе у входа, и я уже начинала видеть в нём символ новой эпохи.

– Не смотри так на мою руку, - сказала Дина.

– Как?

– Как будто хочешь её оторвать и отнести на экспертизу отдельно от меня.

– Это неправда.

– Лиз.

– Я хочу оторвать не твою руку.

– Уже лучше, но всё ещё тревожно.

Громов стоял у камина, прислонившись плечом к стене. Савельев запретил ему стоять больше десяти минут подряд, но Громов, как выяснилось, воспринимал врачебные запреты как разновидность художественного текста: можно восхититься формулировкой, но выполнять дословно необязательно. Впрочем, он хотя бы не пытался уйти в подвал, поднять зверем контур или лично поехать искать Полянскую. По нынешним меркам это был почти санаторный режим. Он смотрел не на Динину руку, а на пространство между её запястьем и золотым ключом на столе. Слишком внимательно. Слишком тихо. Я уже знала это выражение: он не просто видел угрозу, он пытался понять, как закрыть её собой так, чтобы никто не успел возразить.

– Даже не думайте, - сказала я.

Он перевёл взгляд на меня.

– О чём?

– О том, чтобы решить, что если метка реагирует на дом, на меня, на вас или на ключ, то проще убрать источник реакции куда-нибудь подальше.

– Я думал о другом.

– Правда?

– Да.

– О чём?

– Что если она реагирует на меня, её нельзя проверять рядом со мной.

– А это не то же самое?

– Нет.

– Очень похоже.

– Я не сказал, что уйду.

– Но подумали.

Он помолчал.

– Да.

– Вот.

Дина медленно подняла кружку.

– Мне нравится смотреть, как вы двое спорите. Это отвлекает от того, что у меня под кожей чья-то мерзость.

– Мы не спорим, - сказал Громов.

– Конечно нет, - ответила Дина.
– Это у вас брачный ритуал такой. Один говорит «нет», вторая говорит «не командуйте», потом все вокруг делают вид, что заняты.

Павел Игоревич, проходивший мимо с планшетом, споткнулся на ровном месте.

– Это не брачный ритуал, - сказала я.

– Юридически нет, - автоматически произнёс Павел.

Я медленно повернула к нему голову.

Он побледнел.

– Я хотел сказать… фактически статус не закреплён, эмоционально-правовой режим находится в стадии добровольного самоопределения сторон.

– Павел Игоревич.

– Да?

– Иногда молчание - лучший друг юриста.

– Принял.

Громов не улыбнулся. Но угол его рта дрогнул. Я видела. И он знал, что я видела. И мы оба решили не развивать эту тему, потому что в доме хватало опасных явлений и без попытки классифицировать выражение лица альфы как почти-улыбку.

Марта поставила на стол новую тарелку с хлебом, сыром и чем-то мясным, очень пахнущим настоящей жизнью. Дина посмотрела на еду с сомнением, потом на Марту, потом снова на еду.

– Мне обязательно есть?

– Да, - сказала Марта.

– А если меня стошнит от нервов?

– Значит, поешь ещё раз позже.

– Сурово.

– Эффективно.

– Я начинаю понимать, почему Громов вас слушается.

– Он не слушается, - сказала Марта.
– Он помнит, что я знаю, где лежат тяжёлые сковородки.