Чтение онлайн

– Читайте, - сказал Громов.

Павел начал:

– «Особое мнение по делу о передаче несовершеннолетних лиц изменённой биологической природы и лиц с потенциальным свидетельским статусом в закрытые семейные контуры. На основании вновь открытых обстоятельств, включая незаконную маршрутизацию Светловой Е.А., подтверждённое участие Черновой М.П. и Виктора С., наличие активной метки предварительной парной маркировки на Дине…»

– Фамилию Дины не надо вслух, - сказала я.

– Не буду. «…а также данные о деятельности Полянской М., требуем немедленно приостановить любые контурные, медицинские, архивные и опекунские действия в отношении лиц, переданных по закрытым актам, до установления их добровольного статуса и обеспечения защиты от отката памяти, крови и зверя».

– Красиво, - сказала Марта.

– Человечески?
– спросил Павел с надеждой.

– По-человечески было бы «руки прочь от детей», - ответила она.
– Но для Бюро сойдёт.

Павел кивнул, будто получил высокую награду.

– Нужно заверить.

Мы снова собрались вокруг ключа. На этот раз Дина положила рядом руку с меткой. Она дрожала. Я накрыла её пальцы своими. Громов положил ладонь на стол рядом со мной. Марта - напротив. Павел - у ключа. Орлов - с планшетом связи. Лука держал считыватель.

– Я, Дина, - сказала она и запнулась.

Я сжала её руку.

– Просто Дина, - прошептала я.

Она вдохнула.

– Я, Дина, не давала согласия на маркировку, подбор пары, передачу канала или использование моей крови, памяти и вообще чего бы то ни было. Я требую считать эту метку не моей принадлежностью, а доказательством преступления.

Метка вспыхнула серым.

Дина зашипела от боли, но не убрала руку.

Громов тихо сказал:

– Держись.

– Стараюсь не ради вас, - ответила она сквозь зубы.

– Знаю.

Павел приложил золотой ключ к экрану.

– Я, Павел Игоревич Самойлов, подаю особое мнение и требую временного запрета на любые действия по закрытым актам передачи до пересмотра их законности.

Марта положила ладонь на стол.

– Я, Марта из дома Громова, подтверждаю: дети, переданные без права выбора, не принадлежат тем, кто их спрятал.

Громов сказал низко:

– Я, Роман Громов, признаю защиту дома над теми, кого украли через стаи, Бюро и ложную опеку.

Я почувствовала, что теперь моя очередь.

– Я, Елизавета Светлова, свидетель крови, подтверждаю: ни одна связь, память, кровь или зверь не могут быть использованы как основание для сбора людей без их воли. Требую остановить Полянскую.

Золотой ключ вспыхнул.

Не мягко.

Резко.

Дом ответил гулом. Браслет на моей руке стал горячим, но не больно. Метка Дины потемнела, затем на её поверхности появилась тонкая трещина. Она вскрикнула, но в этот же момент серый свет сорвался с её запястья и ушёл в ключ, как дым в вытяжку.

Павел ударил по клавише отправки.

Документ исчез в закрытом канале.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом экран вспыхнул синим и золотым.

ОСОБОЕ МНЕНИЕ ПРИНЯТО К ВРЕМЕННОМУ РАССМОТРЕНИЮ. КОНТУРНЫЕ ДЕЙСТВИЯ ПО АКТАМ ПОЛЯНСКОЙ М. ПРИОСТАНОВЛЕНЫ НА 24 ЧАСА.

Дина медленно выдохнула и посмотрела на своё запястье. Метка осталась, но стала бледнее. Не исчезла. Но ослабла.

– Двадцать четыре часа, - сказал Орлов.

– Мало, - сказал Лука.

– Много, если вчера у нас было семнадцать минут, - сказала я.

Павел вдруг сел так, будто ноги перестали держать.

– Получилось.

– Юридический шаман, - сказала Дина.

Он даже не стал спорить. Просто закрыл глаза.

Именно в этот момент экран связи сам включился.

На нём появилась Инесса Марковна. Лицо у неё было напряжённое, но в глазах впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

– Ваше особое мнение подняло старый опекунский блок, - сказала она.
– Виктор в бешенстве. Старший круг требует объяснений. Полянская вышла на связь.

Гостиная замерла.

– С вами?
– спросил Орлов.

– Нет, - ответила Инесса.

Её взгляд сместился на меня.

– С ней.

Мой браслет вспыхнул белым.

На столе рядом с золотым ключом проявилась тонкая серебряная линия, как царапина. Потом воздух над ним дрогнул, и прозвучал женский голос. Тот самый - мягкий, спокойный, ласковый, от которого хотелось немедленно закрыть все двери в доме и спрятать детей, даже если детей рядом не было.

– Елизавета Андреевна, - сказала Полянская.
– Вы очень похожи на отца. Он тоже путал спасение с правом вмешиваться.

Громов поднялся.

Я подняла руку, не глядя на него.

Он остановился.

Я смотрела на серебряную царапину на столе.

– А вы, судя по всему, путаете опеку с похищением, - сказала я.

Тихий смешок.

– Слова. У вас всех так много слов. Свобода, выбор, согласие. А потом дети умирают от того, что взрослые не решились вовремя спрятать их от правды.

– Где вы?

– Там, где начинаются тихие семьи. Приходите, если хотите успеть до того, как они вспомнят сами.

– Особое мнение принято. Вам запрещены контурные действия на двадцать четыре часа.

Пауза.

Потом голос стал чуть теплее. От этого - страшнее.

– Бедная девочка. Вы правда думаете, что все дети в тихих семьях хотят быть спасены?

Серебряная линия исчезла.

Связь оборвалась.

Никто не говорил.

Потом Дина тихо сказала:

– Я уже ненавижу её больше, чем Маргариту Павловну. Это нормально?

– Да, - ответила я.

Громов смотрел на место, где исчезла серебряная царапина.

– Она не остановится.

– Знаю.

– Она хочет, чтобы ты пришла.

– Знаю.

– И ты пойдёшь.

Я посмотрела на него.

– Мы пойдём.

Он медленно кивнул.

– Мы.

Слово легло между нами ровно. Не как клетка. Не как приговор. Как решение.

За окнами старый дом стаи тихо гудел, будто соглашался. Барсик, до этого молча сидевший на столе, вдруг подошёл к золотому ключу, понюхал его, потом демонстративно сел рядом с ним, прикрыв хвостом серебряную царапину, которой уже не было.