Чтение онлайн

– Нет, Семёнов, - сказала я.
– Но уже юридически спорно.

Он моргнул.

Потом протянул мне степлер.

– На всякий случай?

Я взяла.

Громов посмотрел на степлер так, будто оценивал его как оружие.

– Спасибо, - сказала я.

Семёнов кивнул и быстро ушёл, видимо, решив, что сделал всё возможное для сопротивления злу.

Я посмотрела на степлер в руке.

– Вот теперь у нас точно есть шанс.

– Почему?
– спросил Орлов устало.

– Потому что Бюро начало выдавать мне канцелярское оружие.

Громов наконец улыбнулся. Почти незаметно. Но улыбнулся.

И в этот момент браслет на моей руке коротко вспыхнул белым.

Не тревогой.

Не болью.

Просто как подтверждение: первая маленькая дверь после большой открылась.

А впереди были другие. Виктор. Полянская. Дети. Медцентр. Дина с чужим браслетом. Мертин, потерявший реестр, но не желание записать мир заново. И мы - уставшие, злые, перевязанные, с золотым ключом, украденными документами и степлером Семёнова.

Очень странная армия.

Но, кажется, именно такие и портят планы людям, которые слишком верят в архивы.

Глава 14. Особое мнение

Обратно в дом стаи мы возвращались с таким набором трофеев, что любая нормальная героическая команда на нашем месте выглядела бы внушительно: признанный доказательный фрагмент, подтверждение участия Маргариты Павловны, след Виктора Сергеевича, имя Маргариты Полянской, старый канал регистрационного отдела, шанс вывести из-под удара сына моей начальницы, а также степлер Семёнова, который, как ни странно, я держала в руках с большим уважением, чем некоторые служебные удостоверения Бюро. Потому что удостоверения, как выяснилось, могут принадлежать людям, которые убивают отцов, воруют зверей, подделывают связи и называют это управляемостью. А степлер хотя бы честно скрепляет бумагу. В нашем мире это уже почти моральная позиция.

Громов всю дорогу молчал. Не тем молчанием, в котором он уходил внутрь себя и становился каменной стеной с пульсом, а другим - тяжёлым, рабочим, почти осторожным. Я уже начинала различать оттенки его тишины так, как раньше различала интонации Маргариты Павловны: «вы опять всё сделали не так», «срочно переделать», «я устала от вашей инициативы» и «Светлова, если бы вы молчали, жить было бы проще». У Громова, правда, гамма была интереснее. В ней помещались зверь, боль, вина, злость, желание немедленно кого-нибудь переломать и новая, плохо освоенная привычка спрашивать, можно ли.

Сейчас он не спрашивал. Просто сидел рядом, смотрел в окно машины и иногда переводил взгляд на мою правую руку, где поверх повязки лежал степлер. Очень аккуратно лежал. Как маленькая канцелярская граната.

– Не смотрите так, - сказала я.

– Как?

– Будто решаете, можно ли степлером остановить Мертина.

– Можно.

Я повернулась к нему.

– Что?

– Если кинуть в глаз.

Орлов за рулём коротко кашлянул. Кажется, это был смех, задавленный служебной дисциплиной.

– Вы оба ужасны, - сказала я.

– Мы практичны, - ответил Громов.

– Практичность - это взять нож, который мне дала Марта. А степлер - это уже отчаяние офисного сотрудника.

– Ты ударила Мертина кулаком, потому что забыла нож.

– Очень прошу не превращать это в семейную легенду.

– Поздно.

– У вас всё поздно. Поздно спасать, поздно спорить, поздно не становиться легендой. Нельзя ли хоть что-то вовремя?

Он посмотрел на меня. И в этом взгляде вдруг стало тихо. Не мягко - Громов вообще не был человеком мягких взглядов, у него даже нежность, если она когда-нибудь появлялась, имела вид чего-то опасного, просто временно не кусающего. Но сейчас в глазах было то самое понимание, от которого я начинала раздражаться сильнее, чем от приказов. Потому что приказы можно отбивать. Понимание - сложнее.

– Можно, - сказал он.
– Остановиться.

Я не сразу нашла, что ответить.

Потому что он был прав. Именно это мы и пытались делать последние сутки: остановиться на секунду перед ударом, перед решением, перед чужой дверью, перед чужой болью. Остановиться и спросить: это мой выбор или меня снова ведут? Это правда или форма? Это защита или поводок? Это любовь или схема? Это отец или то, что от него осталось? Ужасно утомительный способ жить. Раньше было проще. Раньше я могла ругаться на отчёты, кормить Барсика, переписываться с Диной, спорить с Маргаритой Павловной и считать, что самое неприятное в моей работе - это срочные задания за десять минут до конца смены. Теперь за десять минут до конца смены можно было случайно стать гарантом альфы и открыть семейный заговор десятилетия.

– Тогда остановитесь, когда захотите пойти к Виктору, - сказала я.

– Уже хочу.

– Я знаю.

– И остановился.

Он произнёс это без гордости. Просто как факт. И от этого факт стал тяжелее.

Я посмотрела в окно. Город плыл мимо серыми домами, мокрыми тротуарами, людьми с зонтами, вывесками кофеен, автобусами, обычной жизнью, которая, как я уже успела заметить, нагло продолжалась даже тогда, когда у тебя в кармане лежит степлер сопротивления, а в телефоне - доказательство, что начальница отправила тебя в ловушку по приказу человека, убившего твоего отца.

– Спасибо, - сказала я тихо.

Он не ответил сразу.

– За что?

– За то, что остановились.

– Ты сказала.

– Мало кто делает только потому, что я сказала.

– Они глупые.

– Не спорю.

Связь между нами дрогнула белым, почти незаметно. Я уже не вздрагивала каждый раз. Это тоже тревожило. К странному привыкаешь быстро, если странное несколько раз спасает жизнь. Браслет теперь не был только оковами. Он всё ещё был чужой системой, чужой ошибкой, чужим механизмом. Но в нём появилась наша часть. Бело-золотая, тихая, упрямая. Та, которую нельзя было списать на Мертина, отца, Бюро или древний контур. Та, которую мы сами кормили маленькими решениями: он спросил, можно ли; я сказала, что сама; мы уничтожили реестр; он признал меня не ключом; я сказала, что он не обязан быть стеной. Очень странный способ строить доверие. Но, видимо, нормальные способы нам уже не выдали.

Дом стаи открыл ворота до того, как Орлов успел подать сигнал. Это уже не удивляло. Старый контур дома, кажется, окончательно решил, что имеет право на собственное мнение о наших перемещениях. И судя по тому, как тихо гулко отозвались стены, когда машина въехала во двор, мнение было примерно такое: «Ну наконец-то, опять притащились, сейчас будем разбираться, кого лечить, кого ругать, кого кормить, кого прятать». В каком-то смысле дом уже был Мартой, только кирпичной.

На крыльце нас встретила сама Марта, Савельев и Лука, который, по выражению лица, уже знал половину новостей и хотел узнать вторую, чтобы начать ругаться полноценно. Павел Игоревич выскочил из гостиной почти следом за ними, с планшетом в руках и таким видом, будто за время нашего отсутствия он успел не только обработать фрагменты ключа, но и получить нервное просветление.

– Сын Маргариты выведен, - сказал он прежде, чем кто-либо успел спросить.
– Люди Инессы успели забрать его из пансиона за восемь минут до прибытия служебной группы Виктора.

Маргарита Павловна, если бы была рядом, наверное, впервые за много лет позволила бы себе сесть не из страха, а из облегчения. Я почувствовала, как во мне что-то коротко отпустило. Не ради неё. Правда не ради неё. Но мальчик - или уже мужчина, я не знала, сколько ему лет, - не должен был стать ещё одной строкой в чужом досье.